Чтение онлайн

– Ты сто, это одобляесь?!

– Нет, не одобряю. Но поддерживаю своего ребенка, и не считаю уместным кидаться на него за выбор, который тебе не нравится.

– Насця! Ты ебануцая?

– Так, я неясно выразился, - рычит из-за спины мой защитник. – Я не разрешаю обижать своих женщин. И раз говорить уважительно ты не можешь, то проваливай!

– Сын?! – В отчаяние вопит Савранский.

Бедняга даже брызжет слюной от возмущения. Розовой, окрашенной собственной кровью. Мне становится его жалко, но предложить ему помощь, или даль просто салфетку кажется неправильным по отношению к Никите. Почему-то я уверена, он воспримет это как предательство.

Глаза Аркадия горят как у бешеной собаки, и сам он сейчас выглядит не совсем вменяемо. Савранский оборачивается, смотрит на нас, но ни я ни Настя даже не двигаемся в его сторону. Никто не будет останавливать или утешать Кешу.

И он это понимает.

– Насця, - спокойно, даже как-то обреченно говорит Аркадий. – Я думал, сто ты меня поддержишь. Ты ведь умная зэнсина и понимаесь, к сему это пливедет.

– Поживем – увидим, - пожимает плечами подруга. Неуверенно, а как-то обреченно. Мне становится очень больно от этого полного принятия жеста.

– Значит все плотив меня. Стошь, я это плиму. Только, когда она лазобьет Никите селдце, не надо ко мне плибегать и заловаться. Я все сказал!

Савранский бахает дверью с такой силой, что я вздрагиваю. Дрожит и Настя. Только по другой причине. И когда мы остаемся в квартире одни, подруга может наконец перестать притворяться.

Она поворачивается и смотрит прямо мне в глаза, а я понимаю, как сложно ей дался этот разговор. Как дорого стоили эти десять минут спокойствия и принятия. Потому что Настя никогда не сможет ни успокоиться, ни принять.

– За что? – И в этих двух словах таится такая боль, которую не вынести ни одному живому существу. Кроме по-настоящему любящей матери.

– Мам, я думаю, это не совсем твое дело, - устало смежив веки, как бегун после марафона, шепчет Никита.

Кажется, он снова готов броситься на мою защиту, вот только на этот раз в потенциальном обидчике Савранский видит свою мать и мою подругу. Самое страшное, что сейчас может произойти – их ссора. И я ни за что не допущу этого.

– Никит, я поговорю с Настей сама, - мои интонации куда громче слов. Но Никита не слышит.

– Римма, когда мама в таком состоянии, она наговорит тебе ужасных вещей.

Вряд ли это будет что-то, чего я не заслужила.

– Подожди нас на кухне. Поставь чайник, мы сейчас подойдем, хорошо? Пожалуйста…

Пожалуйста, милый. Не лезь, не мешай, не смотри вот так как смотришь сейчас, безумно и дико, как настоящий волк. Глажу его по руке, и краем глаза замечаю, как на это движение реагирует Настя.

Плохо реагирует.

Поджатыми губами. Морщинкой на лбу. Посеревшим, ставшим резко старым лицом. Мне кажется, я никогда не видела подругу такой. Впрочем, уверена, она тоже впервые видит, чтобы я была такая. Напуганная и жалкая.

Обычно я знаю, что нужно говорить. Правильно, красиво говорить, это моя работа, Но сейчас веду себя так, будто кто-то забрал у меня слова, а вместо них выдал цветные кубики. И из них не получается ничего собрать.

– Прости, - только и шепчу я.

Настя молча опускается на стул в коридоре. Откидывает голову на стену и устало закрывает глаза.

– Почему ты не сказала, - ее голос дрожит.

– Я… не знаю.

Вру! Конечно же, я знаю, почему молчала все это время. Как можно было сказать? Когда? О чем?

В какой момент уместно сообщить подруге, что я сплю с ее сыном?

Прости, я соблазнила Никиты, и нам так хорошо вместе, что кажется, мои мозги утекли вслед за другими биологическими жидкостями, но ты не переживай, я парня не обижу, и верну в целости и сохранности, гораздо лучше чем был до меня.

И как на такое признание отреагирует мать? Я бы себя убила. Но Настя оказывается милосердней.

– Римма, я ведь никогда ни за что не осуждала тебя, ни разу в жизни, ни единого поступка, когда я бы дала понять, что ты сделала что-то неправильно. Даже когда я думала об этом, то все равно не позволяла себе упрекнуть тебя. Я бы и сейчас не позволила, я бы била себя по рукам, я бы кусала губы, но молчала. Если бы ты сказала правду.

Вслед за голосом у Насти дрожит подбородок, еще чуть-чуть и она заплачет. И я зареву вместе с ней.

– Пожалуйста, прости.

Белыми, будто обескровленными пальцами, Настя вытирает с лица слезы. Где-то в комнате у меня лежит пачка сухих салфеток, но я не могу пойти за ними и так и стою, пригвожденная к месту. Что я могу еще сказать? Снова попросить прощения? Этого мало.

– Я никому не позволю обижать своего сына, даже его отцу. Я всегда буду защищать его выбор, никто и слова не скажет в вашу сторону, раз вы выбрали быть вместе, но сейчас, когда мы с тобой наедине, я просто хочу знать, почему ты сделала все так? Грязно, через обман и предательство? Я чем-то обидела тебя, раз ты решила мне так ответить? Я была груба с тобой, игнорировала твои проблемы, не помогала?

Каждое слово острой пикой в самое сердце. Оно еще бьется, но ненадолго. Это агония. Нет человека, который сделал бы для меня столько, сколько Настя. Не было, не будет, и в ответ на все это я забрала у нее сына. Именно забрала, случайно, не желая того, лишила ее ребенка.

Потому что этот ребенок, взрослый, но все еще глупый порывистый мальчишка, вылетает в коридор и, грозно сверкая глазами, рычит:

– Она не сказала, потому что я ей запретил. Вопрос исчерпан?

– Вполне, - ухмыляется Настя. – Никит, а ты Римму от всего на свете защищаешь, или только мне выпала честь получить от тебя по морде?

Я пытаюсь оттеснить Никиту, дать ему понять, что сейчас нужно уйти, что он своей помощью делает только хуже, но кто бы меня слышал.

– Мама, - в его голосе весь лед Арктики, - я знаю, что ты любишь меня, и любишь Римму. Теперь я прошу принять и полюбить нас как пару.

– А иначе?

– А иначе ты уйдешь, - он говорит не задумываясь. И так быстро, что я не успеваю его остановить. И сказать что-то, и сделать. Просто стою и вижу, как расширяются в ужасе Настины глаза.

Кажется, так выглядит лицо человека, которому только что вынесли смертельный приговор.

– Насть, он не то хотел сказать!
– Выкрикиваю я.

– Нет, именно то, - слышится за спиной, а я почти вою.

Господи, да что же ты все не молчишь? Зачем, зачем пытаешься меня защитить от той, которая меня не обижает! Которая меня любит, а я ее вот так…