Измена. Вторая семья моего мужа
Шрифт:
– О каком ребенке, - вскрикивает Нюра, - я же не хотела всего этого, я с детства во всем этом и себе такого не желала! Вы не понимаете, мне это не нужно! Просто родить и родить сына для Филиппа Львовича это совсем разное, как вы себя не слышите! И если вдруг он не хочет ребенка, то мне оно зачем?
– Чтобы не жалеть и не плакать потом, Анна.
Кузнецова поднимает на меня прозрачные от слез глаза.
– Но я уже жалею и уже плачу!
Ругаюсь про себя. Как же объяснить ей, что это только начало. И у всего случившегося есть виноватые, не рок и не фатум, а вполне конкретные лица. И стоит ли говорить об этом, все равно же не поймет. Нет. Я ведь не понимала, пока меня саму по голове обухом не приложило.
– Аня, мне нужно идти.
– Конечно, я тоже пойду, Филиппу Львовичу не нравится, когда я задерживаюсь. Не хочу, чтобы он переживал, - она торопливо стягивает с плеч и отдает мне куртку.
Тонкий шерстяной бомбер пахнет дешевыми духами. Не то фрезиями, не то ландышами в самом некрасивом их проявлении. Ненавижу такую приторную сладость. И точно знаю, что не смогу носить вещь после Нюры.
– Оставь себе, сегодня холодно, а тебе нельзя болеть.
– Конечно, а то если я слягу, кто же будет ухаживать за Филиппом Львовичем?
Боже, мне хочется выть от того, насколько непробиваема стена передо мной. Нюра дура, дура клиническая и это не лечится! И хоть по всем законам жанра я должна ненавидеть любовницу своего мужа, я ей даже благодарна. Если бы не она, я бы никогда не смогла вырваться из сладких кандалов своего брака.
– Ань, найми ему сиделку, тем более, когда родится малыш, ты не сможешь столько времени уделять Филу.
Лицо Нюры морщится, она не понимает, как я смею величать ее божество так по мещански – Фил. Как кличка собаки.
– Я хочу ему быть хорошей женой, и чтобы он меня любил.
– Это невозможно, Аня. Белый любит только себя.
– Просто с вами не вышло, а у меня все по-другому. Он обожает и меня и нашего малыша, и вообще, - она снова хрипит, - и вообще, я самая счастливая женщина на свете!
– Пусть так, - соглашаюсь я.
Уже на лестнице меня догоняет ее сорванный от слез голос:
– Я решила назвать сына Богданом!
Оборачиваюсь, смотрю на Нюру. На стоптанные кроссовки, на не по погоде тонкую кофту, на красное отекшее лицо, на сгорбленную фигуру. Смотрю и удивляюсь. Вот такая, с животом наперевес, Кузнецова напоминает не человека, а вопросительный знак. И становится интересно, неужели Белый выбирал нас по каким-то ему известным, общим качествам? Неужели, мы с ней похожи? Неужели я тоже была такой? И ответ на этот вопрос мне настолько неприятен, что я запрещаю себе думать об этом.
– Богдан очень красивое имя.
– И вы? Вы как хотели назвать вашего ребенка?
Медлю всего на секунду. Не помню, говорила ли я кому-нибудь об этом. Наверное, нет. И почему-то становится важным произнести имя моей девочки вслух.
– Люба. Когда я забеременела, во мне было столько любви, что я хотела поделиться ею с миром и назвать дочь Любовь.
Нюра дрожит. Обхватывает себя руками, но даже так крупные волны дрожи пробивают ее тщедушное тельце.
– Римма Григорьевна… вы ведь не врали? Он сам просил избавиться вас от малыша? Он не хотел этого ребенка? И он вас не любил? И меня он тоже не полюбит? Даже если я буду очень, очень стараться?
Я могла бы сказать ей правду, могла бы найти переписку с тем врачом, или сообщения, в которых Филипп признавался мне в любви пока крутил роман с Кузнецовой, я бы даже могла сейчас набрать мужа и сказать, что возвращаюсь. Уверена, он был бы счастлив. Я могла бы сделать все это, но почему-то жалею Нюру. И не хочу причинять ей боль.
– Я не знаю, Аня. Все может быть.
Ее глаза загораются фанатичным блеском, и я скорее считываю по движению губ, чем слышу:
– Я сделаю все, чтобы он меня любил!
глава 34
– Ну, скажи же, что будет дальше, - пытает меня Никита.
Пытки у него конечно специфические. Основные виды оружия, которые использует мой палач это нежность, поцелуи и конечно щекотка. Вот и сейчас он завалился сверху и, прижав к матрацу, бодро пересчитывает мне ребра, будто на пианино играет. А я смеюсь до слез из глаз и икоты. Если бы у Джорджа Мартина был такой ассистент, он бы закончил свою «Песнь льда и огня» за каких-нибудь пару лет. Никита делает… все! Он выстроил наше расписание вокруг меня и моей работы, чтобы ничто не отвлекало меня от романа. Он слушал, обсуждал, советовал, поддерживал и делал все, чтобы я наконец дописала свою книгу.
И мне невероятно стыдно от того, что все это не помогло.
Почему-то слова перестали складываться в предложения, а голоса в голове затихли, будто в этом импровизированном театре объявили антракт. По работе с Белым я знала, что так бывает. В таких случаях я вытаскивала его из «неписуна» проверенной, но грязной схемой. Садилась за его стол, включала его ноутбук и демонстративно набирала текст в следующую главу. Филипп бесился, когда видел меня на своем месте. И через пару дней обид и тяжких вздохов, сгонял меня с кресла, перечитывал все написанное, черкал, правил, подстраивая сюжет под свой стиль и шел дальше, снимая по ходу повествования, развешенные мною же крючки. Часто мои главы шли в печать как есть, без изменений, но это не вызывало во мне ревности. Если от этого книга Белого станет лучше – пускай! Потому что его значит наше, верно же? Верно? Самой смешно от того, какая я была дура.
Интересно, как Фил справляется с кризисом сейчас? Аня жаловалась, что не может подстроиться под его стиль работы, и эта новость заставляет меня улыбаться чуть шире. Приятно, что не на одну меня с осуждением смотрит белый вордовский лист.
И смотрит.
И смотрит.
И смотрит.
– Римма, тебе звонят!
Никита приносит из кухни мой телефон. Я запретила себе вставать с места, пока не напишу хотя бы тысячу знаков, но с радостью подскакиваю, чтобы ответить на звонок.
– Ты совсем пропала, - мягко упрекает меня Вика. – И даже не ответила на приглашение.
– Какое приглашение, - не понимаю я.
Смотрю на Никиту, но тот качает головой, он тоже ни о чем таком не слышал.
– Римма, ну приглашение на завтрак, как в старые добрые времена?
Ага, и отправила его мне Вика, как в старые добрые времена, на электронную почту. Не знаю, откуда у подруги такая привычка, но все важные вещи она отправляла нам на мэйл, которым я, да и Настя, почти перестали пользоваться.
Настя. Если меня позвали на завтрак, значит и ее тоже.
– Вика, - осторожно тяну я, - ты ведь знаешь, что мы с Настей…
– В общих чертах, - хмыкает подруга. – Но надеюсь, вы сможете вести себя прилично и не кинетесь руг на друга с ножами? Девочки, я так редко могу выбраться из дома, я уже забыла, как вы выглядите, так что, пожалуйста, постарайтесь ради меня.
– Тогда лучше убрать все колюще режущие подальше от нашего столика, - грустно улыбаюсь я, и добавляю: - Вик, а ты знаешь, почему мы с Настей поругались?
Подруга молчит. Тишина тянется так долго, что я отвожу от лица телефон, чтобы посмотреть, не сорвался ли звонок. Все в порядке, секунды идут как и положено, но из динамика по-прежнему не звука.