Чтение онлайн

Он поднял кубок, сделал большой глоток, отдышался, утер губы куском шелка и усмехнулся.

— Ха, сделать всех счастливыми? Такого не будет никогда! Кому-то все время приходится жертвовать собой. Приходилось, и будет приходиться. Кто-то постоянно жертвует собой во имя кого-то. Осознанно или неосознанно — неважно. Хотя, в большинстве случаев неосознанно. Ведь жить-то все хотят. К примеру, я не могу оставить безнаказанным смутьяна, иначе то станет примером для подражания. Люди увидят во мне сердобольного и мягкого человека, а не жестокого монарха. И что тогда? Правильно. Смуты начнут происходить повсеместно, станут усиливаться и однажды перерастут в переворот. Ладно. Допустим, он удался, допустим, я дал слабину, и меня свергли. И что? Разве жизнь людей в моем королевстве изменится? Разве новый правитель станет в первую очередь заботиться о них, а не о себе? Разве он снизит налоги, или отменит казни? Расформирует регулярную армию, а деньги, что я трачу на ее содержание, отдаст крестьянам? Если он так поступит, то он тоже быстро лишится трона. Армия — опора любого трона. Нет власти без оружия! Если преемник так не поступит — то уподобится мне, и передаст власть следующему. Поэтому, мой Чемпион, иного не бывает. Да, ты правильно заметил — нет, и не может быть мудрого правителя. Под мудростью ты подразумеваешь как раз то, о чем я мечтал, будучи принцем. Стремление сделать всех счастливыми. Стремление угодить всем. Всей разномастной и многоликой толпе, желания которой постоянно изменчивы. Да, если такое принять за мудрость, то нет, и не может быть мудрого правителя. Но в этом и состоит истинная мудрость короля. В жестокости. Или, поточнее — в жесткости. В твердости, в конце концов. Просто, в разных ситуациях она обостряется по-разному. Это закон не нами придуманный. Но мы вынуждены ему следовать. Разумеется, я казню в самых крайних случаях. Но они слишком часты. Слишком. И чем более процветает и богатеет мое королевство, тем более у меня врагов и завистников. Не мне объяснять тебе, что такое человеческая зависть. Да, именно она заставляет некоторых искать способы завоевания власти. Многие считают себя более мудрыми монархами, а посему и претендуют на трон. И не могут понять, что их ожидает то же самое. Потому, смело могу тебе заявить — их гонит жажда наживы, жажда тщеславия, жажда упиваться своим всемогуществом. Но никак не стремление сделать всех счастливыми.

Король снова посмотрел в окно. Вечер уже накинул на далекие горы темный саван, словно прощался с ними. Пахло ночью. Прошел еще один день королевской жизни. Такое случалось много раз. Светлый мир погружался во мрак, затем снова светлел. Но сам мир при этом не менялся. Однако он сильно менялся в задумчивых синих глазах. День ото дня, и ночь от ночи. Вальгред огорченно вздохнул и вернулся ко мне.

— Эх! Вот и сейчас один из герцогов предал меня, и перешел на сторону соседа. Получил его покровительство, и начал собирать силы. Он и раньше-то слыл закоренелым смутьяном при моем дворе. Но ныне вовсе обнаглел. Соседнее королевство издревле воюет с нами. По каким-то причинам, известным лишь их историкам, они считают наши земли своими. Их летописцы неоднократно переписывают историю наших держав, придумывают какие-то небывалые события, пропуская истинные, но всеми, увы, забытые. Даже битвы древности умудрись измыслить, которых и в помине не было. Детально все описали и прорисовали, выдумали причины и предпосылки этих битв. Представляешь, до чего доходит? А за безупречную основу своей правоты взяли народную память. Эти историки утверждают, что раньше их народ не владел грамотой (хотя на самом деле все наоборот). Что предки их баронов и графов слыли едва не варварами. А потому народ и сохранил историю в своей памяти. Причем истинную историю. Ведь если б была письменность, то история слагалась бы в угоду тому или иному правителю. Таковой ложной историей они считают нашу, ведь ее писали и не раз переписывали. Лицемеры проклятые! Еще они постоянно утверждают, что наш народ всегда был в рабстве у их предков. А мы — исконные их рабы, отбившиеся от хозяина. Представь, до чего дошло? Ха, рабовладельцы! Но открыто «хозяева» предъявлять свои права боятся. Силенки не те. У нас превосходное рыцарское войско. На протяжении всей истории оно всегда ломало их пехоту и обращало в бегство. Наша же пехота не в пример их. Вся в броне и прекрасно вооружена. Наши мастера-оружейники смекалистее и умнее. Наши арбалеты дальнобойнее, а требюшеты бьют точнее. Наши стратеги гениальнее и искуснее. И мудрее. Словом, мы сильнее. Вот они и пробуют одолеть нас внутренними смутами и крестьянскими восстаниями. Почему я и подозрителен к тебе.

Я многозначительно покивал, тронутый его чистосердечной и глубокой речью. Развел руками и с сожалением произнес:

— Мне очень жаль, мой король, что тоже посеял смуту и с ног на голову перевернул турнир. Но ведь это всего лишь развлечение…

— Брось оправдываться, — искренне покривился он.

— Просто так вышло. Ветер…

— Брось, — король буравил меня проницательным взглядом, — ты ведь сам вызвал тот ветер.

Я заинтересованно взглянул на него. Он вызывающе усмехнулся, отпил вина, и сказал:

— Ты единственный из всех, кто мог совершить подобный подвиг — пинком выбить из седла рыцаря. Никто из присутствующих на турнире не смог бы даже подпрыгнуть столь высоко, не говоря уже о последующем. И почему-то ветер подул именно на тебя? Ни на кого другого, но на тебя? Причем как раз в тот момент, когда герцогиня бросила платок. Не странное ли совпадение? А ведь я на то и король, чтобы не верить в совпадения. Да. Ты сознательно вызвал среди ясного дня внезапный ветер, желая очутиться здесь. Позволил моим гвардейцам пленить себя, а после уложил их рядами, как неопытных наложниц. Не странно ли? А после искусно оскорбил почтенного графа фон Эммельбаха. Ты же видел, насколько граф Тильборский выдержан и великодушен. Ты знал, насколько он терпелив и снисходителен. И ты понял, за какую нить его души следует дернуть, дабы разжечь неприязнь. Леди Эдолия! Моя милая юная леди, дочь моего верного герцога Мельдона. Ха! Жемчужина моего королевства. Многие рыцари готовы отдать жизнь за ее мимолетный взгляд, за ее улыбку, за ее протянутую нежную руку. И пусть она ко всем холодна, она, хоть и юна, но слишком уж разборчива. Или придирчива? Лорд Годдрих единственный, кто имел хоть какие-то шансы. Она, разумеется, не показывает своих чувств, но из всего окружения благоволит лишь ему. И где он сейчас, мой верный и бесстрашный рыцарь? Мой черный Железный Кулак? Лежит в королевском лазарете с перевязанной головой. И кто его треснул? А главное — как? Пришлось даже сначала везти его в кузницу — только там сняли помятый шлем. О-ох! Бедный граф Эммельбах! Бедный Годдрих! А ведь он хороший человек, между прочим. Всеми любимый и уважаемый. И победе он обязан не одними лишь конными упражнениями, но и настоящими битвами. Он всегда встает в острие рыцарского клина, когда конница ломает вражеский строй. А туда, да будет тебе известно, ставят лишь самых искусных и сильных рыцарей. Иначе, атака кавалерии может провалиться, захлебнувшись в строю пехоты, и предречь общий исход сражения. Но Годдрих никогда не подводил. Его копье никогда не знало промаха. Его меч никогда не знал пощады к врагам. А черные доспехи хранят его, как заговоренного. Ими он обязан одному провинциальному кузнецу — самому лучшему в нашем королевстве. Отличный кузнец, но речь не о том. Речь о графе. Так вот, имя Годдриха уже стало символом победы. И если войско идет на войну, то Годдрих идет скорее не как простой рыцарь, но как символ будущей победы. И побеждает. Искусно, смело, и великодушно. Он очень честен и благороден, мой верный граф. И всегда служил мне верой и правдой. Равно как и весь его древний род. Никто из рода Тильборских не омрачил мой трон тенью недоверия. Не говоря уже о предательстве. Никто. Поэтому, Годдрих полноправный чемпион… был. До твоего появления. И в кого превратился? Кем он стал? Но я знаю. Он стал лишь связующим звеном в твоей тонкой и длинной цепочке событий. В череде твоих необычных и мрачноватых замыслов. Однако я смело могу предположить, что ты не испытываешь к нему истинной неприязни. Одержи победу дон Ренар де Сильборра, ты бы оглоушил и его. Да кого угодно, кто бы выбился в победители. Но, увы, горечь поражения досталась Годдриху. И блеск славы чемпиона мгновенно померк в тени твоего рваного плаща. Да. Ты просто его использовал, как важное звено в цепи. По ней хотел добраться до меня. Ты искренне желал потолковать с самим королем, и не нашел иного способа, чем этот. Ведь так?

И он, закончив тираду, самодовольно откинулся на резную спинку. Глаза выжидательно поблескивали. Уголки рта чуть вздрагивали, тая радость гениального разоблачения. Сладкую истому такой проницательной мудрости. Ладно, не стану его разочаровывать. Разумеется, он прав.

— Да, — спокойно ответил я, улавливая каждое его движение, каждый его взгляд. Ведь он снова говорит искренне.

— Что ж, твое желание осуществилось, — еще сильнее разожглись королевские глаза. — Ты рад?

— Нет, — холодно уронил я.

Синие глаза погасли. Вальгред растерянно заморгал. Улыбка медленно померкла.

— Но… как так? Ты же…

— Не рад, но и не опечален, — поправил я. — Скорее равнодушен. Лишь потому, что мои желания всегда осуществляются. Если я чего-то искренне желаю, то получаю. Я привык к такому, словно к смене дня и ночи. Какой мне смысл ликовать?

Король настороженно следил за мной, будто ожидал подвоха.

— Да, похоже, ты прав. Твои желания действительно сбываются. Надеюсь… ты не замыслил ничего противозаконного?

— Смотря о каких законах идет речь? — с иронией уточнил я.

— О простых, — строго пояснил король, но на дне его голоса теплился страх.

— Хоть сколько замышляй, а законы природы не обойдешь, — пояснил я, приняв излюбленный загадочный вид. — По крайней мере, если ты человек. А вот законы, придуманные людьми, попрать может каждый. Это сродни хулигану, который действует вопреки родительским наставлениям.

Вальгред с родительской суровостью уставился на меня.

— Ты сейчас у меня дома, если угодны такие сравнения. Надеюсь, твои замыслы не повредят моей семье?

— Пока нет, — с таинственной усмешкой ответил я.

— И убивать меня не собираешься? — в его голосе нарастала тревога.

— Это глупо.

— Почему? — глаза его все глубже впивались в меня.

— Ты же сам только что сказал, — настойчиво напомнил я. — Придет новый правитель. И он будет ничуть не лучше тебя. Поэтому, какая разница, кто правит в вашем королевстве. К тому же меня здесь ничто не держит, и судьба твоей страны мне, в общем-то, безразлична. Мне интересно наблюдать за пчелами в улье. Но поверь, желания его ворошить нет. Просто интересно понять, как он устроен, как и чем живет. А развороши — они разлетятся. И в хаосе я ничего не разберу.

Тень подозрения слетела с его лица. Глаза просияли, черное пламя недоверия зашипело и погасло под чистыми водами незамутненного понимания. Король повеселел, вознес кубок и торжественно воскликнул:

— За мое королевство! И за моего мудрого гостя!

— И за мудрого короля! — с воодушевлением подхватил я.

Мы снова опрокинули кубки. Однако Вальгред поперхнулся и закашлял. Мигом подскочили отзывчивые слуги, но он жестом остановил их. Отдышался, глубоко вздохнул и произнес:

— Да только многие с жадностью тянут руки к этому улью. Вернее, тычут в него копьем, стремясь разрушить издалека, и не попасть под жала. А все зачем? Да потому как мед сладок. А самим собирать его лениво. Или не могут. Потому и остается беспощадно жалить, и отгонять чужаков. Что мы, собственно, и делаем. И будем делать всегда. Мы всегда ковали и точили жала наших мечей и копий, дабы никто не мог сунуться в наш улей. И кололи ими ленивых трутней, кто не желал работать, но желал жить за счет трудолюбивых пчел. Ты понимаешь меня, Чемпион?

— Да.

— Я рад. Хоть кто-то понимает меня, — Вальгред тяжело вздохнул. — Но, боюсь, не до конца.

Я оставил его фразу без внимания. Осмотрел стражу и прислугу. Они безучастно стояли поодаль, не смея шелохнуться. Временами посматривали на меня. И на своего владыку. А владыка уже слегка захмелел: лицо раскраснелось, глаза заблестели. Хорошее у него вино.

В раскрытое окно пахнул теплый ветер. Пестрые гобелены тяжело всколыхнулись. Запахло дубовыми листьями и сеном. Последние отсветы заплясали на вычурных мраморных нагрудниках былых правителей. Глаза их тонули в подступающем сумраке. Снаружи раздавались чьи-то приглушенные голоса, иной раз девичьи визги, конское ржание, стук колес и цокот копыт. Послышался топот множества марширующих солдатских ног, лязг доспехов и щитов, окрики десятников. Но вскоре они утихли вдали. Вернее, слились со странным подозрительным гулом. Через некоторое время марш повторился. Еще один отряд прошествовал в неизвестном направлении. Странно. Хотя, чему удивляться? У них в улье своя жизнь, свои законы, режимы, цели и желания, ведомые только им.

Я сделал еще глоток и в блаженстве прикрыл глаза. Какой терпкий аромат, какой сложный вкус. А главное — сколько оно вливало сил. Будто кровь сильного человека, которого я только что убил…

Блаженство… Мы так любим это слово. Мы все живем, стремясь достичь его. Пусть у каждого оно свое. Оно-то и задает все устремления нашей жизни. Оно-то и определяет конечную цель того или иного поступка. Мы готовы даже терпеть лишения, лишь бы обрести блаженство. И мы всей душой ненавидим тех, кто пытается лишить нас этого.