Изумруд из Сан-Донато
Шрифт:
Когда животные насытились, Николай взял рысь с собой на крышу, дав наставления на день своему другу-денщику – Егорше:
– С Нельсоном гуляйте до шести, днем купишь двух кроликов для Таи, а ему каши в трактире закажи и опять же молока. Да найди время в баню сходить, а то бог весть на кого стал похож. Как они, не слишком тоскуют?
– Не-а. Им весело вдвоем-то: играют, носятся. Таиська мышь словила, подкрепилась. Нельсон умаялся и под утро заснул.
– Ну и славно. Вот тебе целковый на баню и трактир.
Тая с удовольствием прогуливалась по крышам дворца Морского корпуса, представлявшего собой целый маленький город. Отважно гоняла птиц и кошек. А Николай в это время читал. Это были его два любимых утренних часа. Горн к подъему в корпусе трубил только в полседьмого.
– Кто рано встает, тому Бог подает, – пробормотал Николай, раскрывая на середине по загнутой загодя странице толстенный том французского издания «Мемориала Святой Елены».
***
Рассвет медленно и торжественно вступал в свои права.
В репетиционном зале Хореографического училища стало уже достаточно светло. Настя прекратила свои фуэте и проследовала к подоконнику, прихватив по дороге со скамейки книжку. Она тоже любила по утрам читать. «Оноре де Бальзак. Блеск и нищета куртизанок». Парижское издание.
Могучий купол Исакиевского собора брызнул по городу первыми золотыми лучами отраженного солнца. Анастасия, чуть прищурясь (только совсем чуть-чуть, а иначе к глазам быстро набегут и навсегда останутся там морщинки), подняла к свету свое красивое цыганского типа с огромными глазами белоснежное лицо. Такое контрастное сочетание черных волос, темных бровей, изумрудных радужных глазных оболочек и чистой аристократически белой кожи лица могло свести с ума любого мужчину. Яркие сочные губы довершали этот гений чистой красоты.
Родители Насти видели, какой привлекательной растет их дочь. И, зная нравы Императорских театров, боялись за то, что пьянящая легкость жизни куртизанки станет для нее милее ежедневной каторжной работы балерины. Впрочем, пока, за строгими стенами училища девочка могла лишь читать книги о другой судьбе, отличной от жертвенного служения Терпсихоре*.
Но мечтала она только об одном – о счастливой судьбе на большой настоящей сцене, которой она добьется, чего бы это ей ни стоило.
***
Можете говорить что угодно, но такого прискорбного афронта Морской корпус в своей истории просто не знал.
Мало того, что на целые два часа задержалась смена караула, так еще и вахтенный офицер встретил на входе адмирала докладом без палаша и фуражки. А кадет, подавший команду «смирно!» стоял с винтовкой без штыка. Фуражку и штык скоро сыскали, а вот палаша так-таки и не нашли. Подполковнику за утрату боевого оружия грозило отчисление с воинской службы с понижением в звании. Каков позор?! Кому и как объяснишь, что у вахтенного матроса отымают винтовку, с боевого офицера снимают фуражку и отстегивают палаш. Даже если и спал, так ведь кто-то один, а не оба кряду? И потом, как же так можно спать, чтобы утрату палаша не заметить? Впрочем, вахтенные в один голос утверждали, что всю вахту не смыкали глаз.
Весь день подполковник, утратив гордость ходил по классам и упрашивал:
– Братцы, Христом богом прошу! Верните палаш! Ну подкиньте его где-нибудь аккуратно. Не губите. А с меня – годовой оклад. Ей-же-ей! Я коньяком проставлюсь или деньгами отдам. Прошу, братцы! Не губите.
Преподаватели беспрепятственно пускали его на свои уроки с этой жалостливой песней нищего шарманщика, потерявшего по пьяной лавочке инструмент.
Надо сказать, что кадеты из преподавателей уважали весьма немногих. Смущало то, что среди них практически не было кадровых моряков. А и те, кто когда-то побывал в дальних походах и даже понюхал пороху, когда переводились на службу в Морской корпус получали сухопутные звания взамен флотских.
– Ну чему нас могут научить «сухопутными крысы»?!
И кадеты иногда довольно жестко подшучивали над «штафирками»,** иных доводя до добровольного увольнения. Но здесь случай был особенный. Шутка явно позорила неплохого в общем-то офицера и совершенно лишала его куска хлеба. Поэтому народ ему явно сочувствовал. К тому же было очевидно, что эта шутка – знак фронды пришедшему наводить порядок адмиралу Арсеньеву. А значит, провинившийся подполковник становился для всех как бы «своим».
Один только начальник младшего курса полковник по Адмиралтейству Ничипорук взял на себя смелость выгнать офицера из класса с жесткой унизительной отповедью:
– Перестаньте разносить позор по корпусу! Клянчить перед кадетами? Ни-ни! Вы подтверждаете слова адмирала о распущенности! Покиньте класс!
– А что же мне делать?
– Да хоть застрелиться, как положено порядочному офицеру. Все лучше, чем попрошайничать!
– Скажете тоже… Эх, Вы!
Со словами о распущенности Ничипорук с ходу попал в партию сочувствующих адмиралу, а значит, противную большинству преподавателей и кадетов. И он вскорости получил возможность об этом жестоко пожалеть.
Всем стало жалко безобидного в сущности подполковника, которого ближе к пенсии ждал неслыханный позор. Но так как никто не брал на себя, даже при самых откровенных разговорах, ответственность за такую шутку, пошел слух:
– Господа, здесь не обошлось без нечистой силы!
– Да, я слыхал, у нас на чердаке живет призрак кадета, который самоубийство совершил! Он по ночам разгуливает по всему Корпусу.
Далее следовал рассказ о событиях десятилетней давности. Когда один из страдавших психическим расстройством кадетов пытался подпилить крепления люстры на чердаке, той, которая висела над актовым залом. Он собирался похоронить под ней наносившего в Корпус визит Государя Императора. Несостоявшийся цареубийца так ничего и не подпилил, но от переживаний написал прощальную записку, в которой изложил свой замысел и застрелился. Все верили, что дух его стал призраком Морского корпуса.
– Но как же вахтенные призрака не видели?
– В том-то и дело, что он невидимый этот призрак. Гипнотизирует кого угодно! И поделать ничего нельзя! Отдашь не только палаш, но и голову добровольно снимешь. Нечистая есть нечистая!
Моряки вообще-то народ весьма суеверный, их жизнь во много зависит от неподвластной стихии и потому и Бог, и Черт – для них понятия сакральные. В привидения верили поголовно все, ибо в каждом плавании случалось столько необъяснимого, что иначе как нечистой силе приписать это было невозможно. Слух жарко разлетелся среди курсантов.
– Гражданские говорили, как видели на крыше очень большую черную кошку с кисточками на ушах. Это и есть нечистая! А как же иначе, господа?!
– Кошка с кисточками?! Да быть не может!
– Если нечистая, то очень даже может! А как иначе объяснишь?
Колчак уже давно пожалел, что его пусть и злая, но все-таки шутка получила настолько жестокие последствия. Он был готов сделать все, чтобы как-то миром кончить это дело. В конце концов не стоил новый адмирал такой жертвы.
Однако подойти к часам на главном входе в Корпус и достать оттуда у всех на глазах палаш теперь было равносильно самоубийству. Дело приняло такой крутой оборот, что в этом случае немедленно отчислили бы из Корпуса уже его самого.