Изумруд из Сан-Донато
Шрифт:
– Государь открыт и весьма любезен. Император чрезвычайно обаятелен! – в таких восторженных тонах отзывались обычно люди, посетившие этот знаменитый кабинет. Им казалось, что они переступили через какую-то важную грань, за которой в домашней обстановке вершатся судьбы России. Но переступить, не значит – приобщиться.
Магия личности Николая Второго состояла в том, что он легкой полуулыбкой без всякого усилия создавал непроницаемое и невидимое пространство, которое отделяло его от простого смертного лучше бетонной стены. Это многих шокировало. Но несколько застенчивый Николай учился таким манерам, что называется, с младых ногтей.
– Не забывайте, перед Вами Самодержец Всероссийский, – наставляли посетителей сопровождающие их дворцовые скороходы, напоминавшие основы этикета.
Но наставлений большинству хватало ненадолго. Государь казался так доступен и прост, что его хотелось потрепать ласково по плечу. Он не умел и не любил отказывать. И потому должен был как-то останавливать скотское стремление людей к панибратству. И великолепно выучился это делать. Взглядом. Или резким переводом беседы на совершенно отвлеченную тему.
– Я долго вырабатывал в себе привычку к трудолюбию. И очень много занимался воспитанием воли, – с удовольствием подчеркивал Николай Второй.
– Ошибаются те, кто полагал Государя слабовольным или мягким. Своих решений он добивался неукоснительно. Беда лишь в том, что он о людях всегда думал лучше, чем они есть на самом деле, – говорили многие из тех, кто близко его знал.
К этому добавим, что вера в Божественное провидение часто заменяла ему настоящий анализ ситуации.
– Божественное провидение, как мы знаем из математики, дает неизменно результат пятьдесят на пятьдесят, – пошутил как-то известный академик Крылов.
И применительно к управлению Россией он, кажется, был прав.
Государь непостижимым образом легко растворял натуру любого посетителя в теплоте личного обаяния. Он действительно чувствовал живой интерес и уважение к любому, с кем общался. Но оставлял при этом собеседнику лишь одну привилегию – восторженно повиноваться.
Морской министр Тыртов перед докладом был буквально обласкан. Государь долго расспрашивал про здоровье и хлопоты его близких. Затем угостил папиросой из своего портсигара.
– Наш флот должен быть вторым после Англии. А по выучке, так и первым, – предварил доклад министра Государь.
Во время доклада он стоял спиной к окну, опираясь на подоконник. Николай был одет в красивую форму полковника гусарского лейб-гвардии полка, стоявшего сегодня в карауле.
– Промышленные мощности кораблестроения увеличены почти в два раза. Флот завершает переход на французские пушки системы Канэ, которые наши заводы выпускают по лицензии. Общая сумма потребных кредитов, Ваше Величество, обозначена в приложении, – продолжал Тыртов.
Николай Второй задумчиво покуривал, как обычно, асмоловскую душистую папиросу с золотым ободком на мундштуке. И чуть улыбался при этом в усы и бороду. Яркий свет падал на лицо Министра, позволяя видеть малейшие оттенки его мимики и настроения. Лицо же самого Государя было практически не различимо, на фоне солнца, бившего Тыртову прямо в глаза. Этот прием он придумал сам. И вставал так, принимая посетителей всегда. И совершенно не случайно.
***
– Тише, господа, тише!
– Осторожно, осторожно, не смахните ее, а то упадет!!!
– Держим, держим, держим, господа!
Группа кадетов и гардемаринов Морского корпуса в предрассветном тумане с завидным энтузиазмом скатывала с постамента и ступенек перед зданием Константиновского артиллерийского корпуса мемориальную шестифунтовую пушку.
– Катите ее, господа, катите!
– Господа, да ведь нас же за это в матросы разжалуют!
– Отставить слезы, господа! В Петербурге и без того слишком сыро.
– Уже десять лет мы от артиллеристов в этот день пушку на Большую Морскую перекатываем. И никого пока в матросы не списали!
– Морской корпус, вперед! На Большую Морскую!
И молодежь в кадетском обмундировании смело и задорно покатила пушку с грохотом по улице.
***
Генерал-адмирал Великий князь Алексей Александрович, главный начальник флота и морского ведомства приходился Николаю Второму родным дядей. Собственно, Тыртов делал доклад Государю от его лица. Ему самому докладывать мальчишке-племяннику все же неловко. Он по-хозяйски расхаживал по кабинету, скрипя сапогами и тоже, улыбаясь, излучал довольное сияние. И радоваться было чему:
– Шесть броненосцев, шесть крейсеров первого ранга и более сорока кораблей иных классов. Таков предполагаемый состав Тихоокеанской эскадры. Порт Владивосток будет закончен постройкой и оснащен береговой артиллерией через три года, порты Дальний и Порт-Артур – через два.
Тыртов закончил, сложил папку под мышку, насколько позволял его объемный живот вытянулся «во фронт» и вопросительно посмотрел на Государя. Обычно военные докладчики конец выступления обозначали звонким щелканьем каблуков и шлепаньем ягодиц. Но флотские манеры не предполагали столь показного лейб-гвардейского рвения. И Николай чуть раздраженно поморщился: то ли от неудачной порции дыма, попавшей в глаз, то ли от неприятной ему морской небрежности в этикете.
– Это все, Павел Петрович?
– Так точно, Ваше Величество.
Николай Второй отошел от окна:
– Что ж, докладом я удовлетворен. Однако новый флот требует новых офицеров. Об этом вы не сказали.
***
– Господа, господа, сначала вяжем городового!
– Панов, Юрасовский, Колчак! Городовой – ваш!
– Есть!
– Остальные к всаднику, быстро!
– Любая медь должна блестеть!
Трое кадетов в летней морской форме, решительно подходят к полицейскому и, заговорив с ним, быстро скручивают городового, не давая тому закричать:
– Тихо, тихо, господин городовой! Мы быстро!
– Ох, господа, опять яйца лошади натирать? Да мне же за это месяц потом задницу горчицей мазать будут!
– А мы Вас свяжем, господин полицейский, не волнуйтесь…
– И рот носовым платочком заткнем! Вот так вот!
– Милое дело!
Куклу связанного городового аккуратно помещают на скамеечку под раскидистым деревом, и выполнившая задание команда присоединяется к тем, кто решительно атакует памятник Петру.
Человек пять при этом взбираются на статую Медного всадника и трут специальной мастикой причиндалы коня Петра Великого.