Чтение онлайн

Зачем он клеветал (если это была клевета) на Татьяну Петровну и на себя, приписывая чинимое им зло мне, объяснить как-то можно. Хотел выглядеть в глазах Вороновых потерпевшим, как и они, и, вызвав сострадание, напроситься на дружеское расположение учителя и его жены. Но для чего он выдал себя? В этом разберешься не разу. Лишь почувствуешь профессиональное умение манипулировать людьми, сшибать лбами. Изуверство настоящее…

Распутывать хитросплетения злоумышленника Вороновы не сочли нужным (и зря, по-моему). Выставив подлеца за дверь, поспешили помириться со мной, действительно пострадавшей по вине этого человека.

Наше с Николаем Павловичем примирение произошло публично, о чем я уже писала выше. Здесь к сказанному осталось немного добавить, как говорится, расставить точки над и.

В тот вечер Воронов был, конечно, не в своей тарелке, иначе не полез бы в драку с собственным учеником. И не на Курочкина он разозлился, когда тот, шепнув на ухо какую-то мерзость, добровольно показал ему свои волчьи зубы, а на себя — за то, что так долго принимал этого прохвоста за безвредного, надежного человека и, доверившись ошибочному мнению ревнивой жены, терпел рядом с собою ему подобных, отвернувшись от того, кто действительно был ему другом…

Стыдно стало писателю, что обиделся на справедливую критику в свой адрес, хотя сам на страницах своих произведений критиковал других и нас, начинающих, учил требовательно относиться к жизни. Верил всему, что плели обо мне. хотя так хорошо меня знал (сам же воспитывал), а то, что мне приписывалось, так со мной не вязалось…

Самым досадным казалось ему, надо полагать, то, что позволил перемудрить себя неучам, которых был на голову выше. Должно быть, чувствовал он себя, когда окончилась эта затянувшаяся "партия", ферзем, обыгранным пешками.

Дорогой Николай Павлович! Если бы вы знали тогда, кто стоял за ними, вернее, за одной из них, нагло прущей в ферзи, вы бы не стали так убиваться, не занимались бы самобичеванием, а подумали бы лучше о том, как предотвратить удар, уже нависший тогда над вашей, как и над моей, головой. По сути дела вся эта именинная история с последующими интригами была ничем иным, как прелюдией к тем грозным событиям, которые и произошли в назначенный для них срок. Пешки! Ничего себе, пешки! Городской и областной комитет КГБ.

К сожалению, так же, как и он, Воронов, я тогда не догадывалась, что вот-вот гром грянет. И мы с Николаем Павловичем, оставшись наедине, о прежних неприятностях даже не вспоминали. Думая, что они кончились, что правда восторжествовала, что снова мы друзья и теперь уже навеки, мы целовались. И, как выяснилось очень скоро (через каких-нибудь два с половиной месяца), на пороховой бочке целовались. Романтично, не так ли? Кто ищет романтику в жизни, тот непременно ее найдет. И погибнуть в молодом возрасте, подобно лучшим писателям XIX века, тоже есть возможность, если имеется такое желание. Но не бредовое ли оно?..

Если честно признаться, в тот февральский вечер в объятьях Воронова испытывала я не одну только радость освобождения от пут лжи. Мне тоже было немного не по себе. Я тогда была уже замужем. Мне не хотелось, чтобы кто-то из соседей, проходя мимо, увидел меня ночью в обществе незнакомого им мужчины, явно не моего мужа. Оттого-то, от смущения, я и хохотала, наверное, так безудержно и глупо. Но Николай Павлович, уже привыкший к моим "колючкам", никакого внимания не обращал на этот неуместный смех.

Кроме того, в глубине души я, конечно, сердилась на учителя за то, что так долго, больше двух лет, держал он меня в незаслуженной опале. Сердилась, смеялась, а потом, несколько лет спустя, проснувшись как-то утром рано, сделала в дневнике вот такую запись:

Ах! Какой мне приснился сон

Ты так ни к кому не

Вещим ведь оказался он.

прибьешься.

Вы меня целовали

Ты так никогда не пробьешься.

у всех на глазах,

Так ты себя погубишь.

Не заботясь о том.

А сами меня целовали в губы.

Что потом

Могут люди сказать…

Я молчала,

Где была в эту пору?

Предсказаниям тем

Как оставила Вас без надзору,

и поцелуям внимала.

Хотя бы в моем сне,

Я не знала, что это сон.

Ваша Таня?

Был, наверное, длинный он.

Говорили Вы, словно гадали

И спросила я, к Вашей

Мне:

Большой голове прижимаясь

— Ты некрасивая, Валя…

И ничуть не жеманясь:

А сами меня целовали.

А бы я краше,

Но не такой бесшабашной,

— Ты дерзка, безрассудна,

Разве Вы бы тогда

Слишком!

целовали

Как какой-то бедовый

Ту, другую, хорошую Валю,

мальчишка

Жизнь твоя будет очень

Хотя бы в моем сне?

трудной.

И вы тихо ответили: нет…

Предсказывая мне дни невеселые, Николай Павлович пытался насторожить меня, хоть немного укротить и оградить от неминуемой беды. О себе же не беспокоился вовсе, считая, что ежели он, писатель, чьи произведения проходят цензуру и пока без всяких осложнений; вполне лояльный гражданин, в отличие от меня, не позволяющий себе идущих вразрез с политикой партии выступлений на людях, то он застрахован от всяких напастей. И как же он глубоко заблуждался, так рассуждая. Забыл, в какой живет стране. А ведь тогда шел всего-навсего 1959 год, то есть минуло только три года с тех пор, как миру всему было доказано: чтобы погубить человека в советской стране, очень мало надо. Нужно лишь, чтобы этого кто-то очень сильно захотел…

Что мне готовит будущее, я и без " гаданий" Воронова прекрасно знала. И писала уже об этом. Понимала, что рискую, продолжая везде и всюду высказываться от чистого сердца, щеголяя своей смелостью. Ждала беды, но все же надеялась, что придет она не так скоро. Только после того, как успею что-то значительное сделать-дописать, например, свой антипартийный роман. Наивная, так они, враги мои, сидели бы и ждали, когда я "развернусь". Сигналы же поступали в КГБ со всех сторон…

Одну уступку тем, кто держал меня на прицеле, я сделала: ушла из школы. Верила: в библиотеке, в этом "тихом" учреждении, отсижусь, пока роман не закончу. Как бы не так!

Заведующая, которая плакала, не соглашаясь отпустить меня, когда я соскучившись в безмолвии читального зала, надумала вернуться в школу, изводила меня, когда я работала под ее руководством, своей повышенной чувствительностью и партийной бдительностью, везде и во всем усматривая крамолу.

Как-то сделала я пачку из книг для какого-то филиала, обернула в газету и не заметила на ней портрета Ленина. Что тут было! Настоящую истерику закатила, оскорбившись за вождя мирового пролетариата, эта коммунистка с большим стажем. Каких только обвинений не бросила мне в лицо: