Чтение онлайн

В действительности же в XVII в. наблюдается катастрофическое снижение заработной платы во всех отраслях промышленности. Хотя за двести лет (вторая половина XVI в. — последняя четверть XVIII в.) номинальная заработная плата увеличилась приблизительно в три раза (например, в 1586 г. подсобный строительный рабочий в Амстердаме получал в день 5 штиверов, а в 1775 г. (летом) — 14 штиверов; матрос в военном флоте получал ежемесячно в 1552 г. 3,15 гульд., в 1636 г. — 10–11 гульд. и в 1778 г. — 11 гульд.), реальная заработная плата за это время резко снизилась. Прежде всего за этот период произошла сильная порча монеты — количество серебра в штивере с конца XV в. (1482 г.) до 1775 г. уменьшилось в 3 с лишним раза. Кроме того, произошло резкое снижение покупательной способности серебра — «революция цен» в Голландии сказывалась сильнее, чем во многих других странах, менее развитых в торговом отношении. Но самое главное — за этот период во много раз повысились цены на хлеб и на другие предметы первой необходимости. Особенно в годы военных действий в районе Балтийского моря, когда привоз хлеба становился затруднительным, хлебные цены на амстердамской бирже поднимались настолько, что в стране фактически начинался голод и обычный заработок оказывался совершенно недостаточным для пропитания рабочего и его семьи. Как уже указывалось, в мануфактурный период развития капитализма Голландия приобрела печальную славу страны самых высоких цен. Известный историк Б. Нибур, в начале XIX в. наблюдавший жизнь народных масс в Нидерландах, был поражен голодным существованием нидерландских рабочих, которые питались хлебом, приготовленным из неочищенного зерна, размельченного примитивным способом: непомерная плата за помол и еще более высокие государственные акцизы, собираемые при этом, делали размол зерна на мельнице почти недоступным для широких масс. Из-за систематического недоедания голландские рабочие физически настолько ослабли, что 5 человек едва справлялись с работой, для которой обычно требовалось бы не более 4 рабочих.

Образцовая капиталистическая страна XVII в. была сущим адом для народных масс. К началу XVIII в. в связи с дальнейшим усилением власти капитала в промышленном производстве положение рабочих еще более ухудшилось. Дальнейший рост технического разделения труда внутри мануфактуры, т е. разложение труда ремесленника на различные частичные операции, сводил весь процесс производства к известным простым манипуляциям, одинаково доступным каждому человеку. Поэтому капиталист получал возможность часть обученных, квалифицированных рабочих заменить неквалифицированными рабочими. «Для последних издержки обучения совершенно отпадают, для первых они, вследствие упрощения их функций, ниже, чем для ремесленников. В обоих случаях падает стоимость рабочей силы»{31}. Установленный К. Марксом для мануфактурного периода общий закон постоянного снижения заработной платы вследствие вытеснения обученных мастеровых необученными рабочими, а также вследствие постепенного внедрения в производство женского и детского труда, испытали на себе мануфактурные рабочие Голландии в XVII и XVIII вв.

Наряду с этими явлениями наблюдается также увеличение продолжительности рабочего дня. Например, в 1589 г. суконщики и каменщики в Амстердаме работали по 12 часов в сутки, а для низкооплачиваемых льноткачей рабочий день летом начинался в 4 часа утра и продолжался до 8 часов вечера, т. е. 16 часов; зимой (с 1 сентября по 1 апреля) они приступали к работе с 5 часов утра и продолжали работу до 8 часов вечера. Но в конце XVI в., как правило, соблюдали еще воскресный отдых. Сто лет спустя, к концу XVII в., капиталистические предприятия стали переходить на круглосуточную и круглонедельную работу и предоставляли своим рабочим отдых лишь по большим праздникам. В этом отношении особенно отличались капиталисты — владельцы ветряных мельниц в Зандаме. Условия труда стали катастрофически ухудшаться начиная с последних десятилетий XVII в., когда массовое применение женского и детского труда стало обычным явлением не только в ситценабивном производстве или в других отраслях текстильной промышленности, но также на солеварнях, бумажных фабриках и на кирпичных заводах, где низко оплачиваемый женский и детский труд вытеснял труд мужчин. Детей принимали на работу начиная с семилетнего возраста. В истории Голландии, как и в истории Англии, многие капиталы — употребляя выражение Маркса — представляют собой лишь вчера капитализированную кровь детей.

К этому же времени прежние цеховые организации ремесленников превратились в организации предпринимателей-капиталистов, которые добились упразднения средневековой регламентации производства, в первую очередь отменили все постановления, ограничивавшие продолжительность рабочего дня или стеснявшие свободу капиталиста при найме рабочей силы.

По ряду причин рабочие мануфактурного периода не могли сформироваться в класс, сознательно противостоящий классу капиталистов, но отсюда не следует делать, подобно Э. Баашу и другим буржуазным историкам!, ничем необоснованного вывода, будто в истории Голландии, по крайней мере до конца XVII в., отсутствует классовая борьба между трудом и капиталом. Хорошо известные факты опровергают нелепый тезис о существовании социальной идиллии в эпоху первоначального накопления. По словам К. Маркса, «в действительности методы первоначального накопления — все, что угодно, но только не идиллия»{32}. Ограбление колоний, организация плантационного рабства, экспроприация земли и других средств производства у непосредственных производителей,, кровавое законодательство против бродяжничества, начало эксплоатации женского и детского труда, система внеэкономического принуждения для подчинения мануфактурного рабочего всевластию капитала и тому подобные методы первоначального накопления обостряли внутренние противоречия нарождавшегося капиталистического общества и сопровождались острыми социальными конфликтами, нередко принимавшими характер открытых народных восстаний. Однако эти восстания носили стихийный характер и ввиду слабости еще только складывавшегося пролетариата и отсутствия у него классового сознания были обречены на неудачу. Формированию классового самосознания рабочих мануфактурного периода препятствовало, как указывает Маркс, «иерархическое расчленение среди самих рабочих». При техническом разделении труда внутри мануфактуры «различные функции совокупного рабочего могут быть проще и сложнее, грубее и тоньше», поэтому отдельные рабочие «нуждаются в очень различных степенях образования и обладают поэтому очень различною стоимостью. Таким образом, мануфактура развивает иерархию рабочих сил, которой соответствует лестница заработных плат»{33}. Такая иерархическая структура предпролетариата мануфактурного периода, понятно, сильно затрудняла объединение рабочих даже в пределах одной и той же мануфактуры для совместной борьбы с предпринимателем-капиталистом. Она мешала мануфактурным рабочим осознать общность своих классовых интересов и их противоположность классовым интересам буржуазии.

Тезис Маркса о иерархической структуре мануфактурного предпролетариата, о его пестроте и неоднородности, тезис весьма существенный для понимания особенностей классовой борьбы в эпоху первоначального накопления, углубил и развил В. И. Ленин. Положение Маркса о том, что централизованная мануфактура возвышается над широкой основой существующего параллельно с нею мелкого производства в форме городского ремесла и сельской домашней промышленности, Ленин мастерски обосновал путем анализа роли и исторического значения кустарной промышленности в России. Выводы В. И. Ленина имеют исключительное значение для правильного понимания ранних форм капиталистической промышленности в Западной Европе, в том числе и в Нидерландах XVI–XVIII вв. «В мануфактуре с, промышленным капиталом сплетается самыми разнообразными способами торговый, и зависимость работника от капиталиста приобретает массу форм и оттенков, начиная от работы по найму в чужой мастерской, продолжая домашней работой на «хозяина», кончая зависимостью по закупке сырья или сбыту продукта. Рядом с массой зависимых рабочих продолжает всегда держаться при мануфактуре более или менее значительное число quasi-самостоятельных производителей. Но вся эта пестрота форм зависимости только прикрывает ту основную черту мануфактуры, что здесь уже раскол между представителями труда и капитала проявляется во всей силе»{34}.

На мануфактурной стадии развития капиталистической промышленности, как указывает далее В.И. Ленин, происходит образование крупных капиталов и «широких слоев пролетариата». Пропасть отделяет владельцев средств производства от совершенно неимущих рабочих. Однако наряду с централизованной мануфактурой с массой «живущих со дня на день детальных рабочих» наблюдается еще «обилие мелких заведений, сохранение связи с землей, сохранение традиции в производстве и во всем строе жизни, все это создает массу посредствующих элементов между крайностями мануфактуры и задерживает развитие этих крайностей»{35}. Наконец, пережитки многочисленных феодальных отношений, «разнообразных форм личной зависимости, которые, в общей обстановке капиталистического хозяйства, чрезвычайно ухудшают положение трудящихся, унижают и развращают их», увеличивают еще более построту социальных элементов, вливающихся в состав промышленного предпролетариата мануфактурного периода.

Только с учетом всех перечисленных существенных особенностей техники, экономики и общественных отношений мануфактурного периода можно понять специфику классовой борьбы на этой начальной стадии капитализма и установить ее существенное отличие от классовой борьбы в период развитого капиталистического общества.

Следует отметить также отрицательные стороны влияния мануфактуры на культурное развитие рабочих. Как известно, специфически мануфактурное разделение труда превратило рабочего в автомата, исполняющего в производстве строго определенные функции. Подобная роль автомата калечила рабочего физически и задерживала его умственное развитие. По поводу отрицательного влияния мануфактурного разделения труда на интеллектуальное развитие рабочих К. Маркс цитирует отзыв известного английского экономиста Адама Смита: «Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций… не имеет случая и необходимости изощрять свои умственные способности или упражнять свою сообразительность… становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо»{36}. В.И. Ленин отмечает: «Разделение труда в капиталистической мануфактуре ведет к уродованию и калечению рабочего, — в том числе и детальщика-«кустаря». Появляются виртуозы и калеки разделения труда, первые — как редкостные единицы, возбуждающие изумление исследователей; вторые — как массовое появление «кустарей» слабогрудых, с непомерно развитыми руками, с «одностороннею горбатостью» и т. д., и т. д.»{37}. К этому следует еще добавить, что господствующий класс сознательно препятствовал детям рабочих посещать школы, обрекая их, как это было в Голландии, с семилетнего возраста работе на капиталистической каторге.

Хотя исторически капиталистическая мануфактура сыграла прогрессивную роль, увеличив производительность труда и подготовив переход к капиталистической фабрике, рабочие мануфактуры испытывали на себе главным образом ее отрицательное влияние. Не понимая исторического значения капиталистического способа производства, рабочий мануфактурного периода, по выражению В.И. Ленина, тяготеет еще «к прошлому, а не к будущему», он еще находится во власти мелкобуржуазных иллюзий и обольщает себя надеждой стать самостоятельным ремесленником или мелким предпринимателем. Свойственное сознанию рабочих всего мануфактурного периода тяготение к прошлому нашло свое выражение в распространении религиозносектантских учений, которыми изобилует история рабочего движения в Нидерландах XVI–XVIII вв.

На заре капиталистического способа производства, под влиянием распада средневековых форм ремесла, среди обедневших ремесленников и подмастерьев, ставших наемными рабочими, распространилось учение того течения в анабаптизме, которое оставалось верным революционным идеям Томаса Мюнцера. После подавления крестьянской войны в Германии промышленные города Нидерландов стали основными очагами движения анабаптистов. Именно нидерландские анабаптисты в 1534 г. выдвинули самых смелых и отважных руководителей Мюнстерской коммуны — гарлемского булочника Яна Матиса и его ученика Яна Лейденского (Beukelzoon). Анабаптисты пользовались влиянием на плебейские массы разорившихся ремесленников также во время Нидерландской революции второй половины XVI в. и даже в XVII в. (например, во время событий 1672 г. в Гарлеме), их агитация порой принимала опасные для буржуазии масштабы. Под влиянием английской буржуазной революции XVII в. в Голландии распространялось учение левеллеров и квакеров, появлялись также новые религиозные секты, приверженцы которых проповедовали грубое уравнительство имуществ.

Тяготение мануфактурного предпролетариата к прошлому сказалось также в живучести средневековых форм организаций ремесленников и подмастерьев. Нередко они принимали характер религиозных братств или союзов взаимопомощи. Подобные союзы не получили, конечно, характера массовых организаций, и они коренным образом отличаются от профессиональных союзов рабочих эпохи промышленного капитализма. Тем не менее было бы неправильно, вслед за Э. Баашем и другими буржуазными историками, отрицать за братствами и союзами мануфактурного предпролетариата резко выраженный классовый характер и определенную положительную роль на первых этапах борьбы между трудом и капиталом. Хотя все подобного рода организации были заражены мелкобуржуазными иллюзиями и, как правило, стремились к восстановлению отжившей свой век цеховой регламентации промышленного производства эпохи городского ремесла, они в то же время вносили некоторый элемент организованности в рабочее движение и народные восстания, отличавшиеся в мануфактурный период своей стихийностью. Лучшим свидетельством положительной роли союзов подмастерьев — рабочих мануфактуры является ненависть предпринимателей к этим союзам и жестокие репрессии, с которыми обрушивались на них буржуазные власти нидерландских городов в XVII и XVIII вв.

В мануфактурный период текстильная промышленность в смысле развития капиталистического производства далеко опередила остальные отрасли промышленности. Этим и объясняется, что именно в текстильной промышленности Голландии в XVII–XVIII вв. классовые противоречия между трудом и капиталом приобретают особенно напряженный характер. Предприниматели-суконщики к концу XVI в. окончательно превратили прежнюю цеховую организацию ремесленников в союз капиталистов-предпринимателей. Подобные «гильдии суконщиков» вначале существовали как локально ограниченные городские организации, причем полностью отсутствовали согласованные действия между суконщиками в разных городах, но уже к началу XVII в. движение подмастерьев и рабочих мануфактуры настолько усилилось, что предприниматели были вынуждены искать более совершенные организационные формы для того, чтобы сломить сопротивление рабочих снижению заработной платы и удлинению рабочего дня. Первый съезд гильдий суконщиков («Droogacheerders-Synode») состоялся в 1618 г., когда в Лейдене собрались представители от 8 голландских городов и наметили ряд мероприятий, направленных против рабочих. Съезды суконщиков созывались также в 1638, 1643, 1645, 1667, 1677, 1685, 1686, 1687 гг., так что во второй половине XVII в. они стали постоянным явлением. От гильдий суконщиков не отставали и другие гильдии предпринимателей, добиваясь через городские власти запрещения союзов подмастерьев и рабочих, запрещения их собраний. В 1692 г. амстердамские власти опубликовали постановление, угрожавшее даже смертной казнью за участие в тайных собраниях рабочих. Как уже отмечалось выше, в угоду предпринимателям к концу XVII в. во всех промышленных городах были отменены цеховые правила, ограничивавшие продолжительность рабочего дня, предусматривавшие воскресный отдых, затруднявшие использование в промышленности женского и детского труда и т. д. Одновременно происходило снижение заработной платы.