Чтение онлайн

На поясе мертвеца висела кобура.

— Прости, брат, — прошептал я, хотя голос прозвучал сухо и безэмоционально. — Тебе оно уже не пригодится.

Подобраться к нему было непросто. Кабина перевернута, кресла нависают сверху. Пришлось встать на приборную доску, стараясь не поскользнуться на липкой крови. Ботинки скрипнули по стеклу датчиков.

Я потянулся к поясу пилота. Пальцы нащупали застежку кобуры. Кожа задубела, кнопка заела намертво. Возиться некогда. Я выхватил из кармана шинели найденную зажигалку, чиркнул кремнем, но тут же передумал. Огонь здесь — плохая идея. Пары топлива ведь могут витать тут.

Спрятал зажигалку. Уперся ногой в кресло пилота, схватил кобуру обеими руками и рванул.

Ремни, удерживающие тело, скрипнули. Труп качнулся, словно живой… крепление кобуры не выдержало, кожа лопнула. Я едва удержал равновесие.

В руках оказался лазпистолет. Укороченная офицерская версия. Надежная машинка, если следить за ней. Я быстро проверил индикатор энергоячейки. Половина заряда. Не густо, но лучше, чем ничего. Взвесил оружие в руке — баланс привычный, рукоять легла в ладонь как влитая.

Пристегнул трофей к своему ремню, рядом с пустым креплением для кортика. Теперь у меня есть аргумент для ближней дистанции. Лазган — для работы, пистолет — для сюрпризов.

Стук снаружи изменился. Теперь они били где-то в районе грузового отсека. Скоро они поймут, что внутри никого нет, и двинутся сюда. Нужно уходить.

Единственный выход — через фонарь кабины.

Бронестекло было покрыто сетью трещин, но все еще держалось. Имперское качество. Рассчитано на то, чтобы выдержать попадание шрапнели и атмосферный вход. Но сейчас оно стало крышкой моей ловушки.

Я перехватил лазган за ствол, используя его как дубину. Приклад у него — тяжелый, армированный пластик.

Первый удар пришелся в центр "паутины". Глухой звук, никакой реакции. Руки отозвались болью в суставах.

— Давай же, — процедил я сквозь зубы.

Второй удар. Трещины поползли дальше, змеясь к краям рамы. Кусок стекла откололся и упал вниз, звякнув о шлем пилота.

Снаружи кто-то заорал. Они услышали.

— Он там! В кабине! — голос был хриплым, искаженным вокс-решеткой дешевого респиратора.

В третий удар я вложил всю злость, что накопилась за последние полчаса. Приклад врезался в стекло. И оно не выдержало. С жалобным звоном прозрачная преграда осыпалась дождем острых осколков, открывая путь наружу.

В лицо ударил холодный воздух. Вкус гари, пепла и чего-то химического. Атмосфера моей любимой войны.

Я подтянулся на руках, цепляясь за раму фонаря. Острые края резали перчатки, но я не обращал внимания. Мышцы ныли, тело протестовало, требуя отдыха, но Корвус внутри меня гнал вперед. Движение — жизнь. Статика — смерть.

Рывок. Я перевалился через край кабины.

Земля встретила меня жестко. Я не удержался и полетел вниз головой, не успев сгруппироваться. Удар выбил воздух из легких. Лицо погрузилось во что-то мягкое, холодное и омерзительно липкое.

Грязь.

Я лежал, хватая ртом воздух, и чувствовал, как жижа затекает за воротник шинели, пропитывая ткань ледяной влагой. На губах остался привкус железа и машинного масла. Кадианская грязь. Говорят, она никогда не высыхает полностью, потому что пропитана кровью стольких поколений, что сама земля разучилась пить влагу.

Нужно встать. Лежать нельзя, ведь лежачая мишень — мертвая мишень.

Я уперся руками в землю, отжимаясь. Грязь чавкала, неохотно отпуская добычу. Поднялся сначала на колени, потом, шатаясь, выпрямился во весь рост.

Я осмотрелся.

Картина была безрадостной, но величественной в своем разрушении. "Валькирия" рухнула в глубокую воронку, вспахав землю на десятки метров. Корпус переломился пополам, хвостовое оперение торчало в небо, как надгробие. Вокруг дымились обломки — куски обшивки, вырванные с мясом узлы двигателей. Черный дым поднимался к багровому небу жирными столбами.

Мы были в низине. Стены воронки скрывали горизонт, но давали временное укрытие от ветра. И от посторонних глаз.

Но ненадолго.

Я стряхнул грязь с прицела лазгана. Проверил затвор. Механизм чист. Слава Богу-Машине.

Теперь нужно оценить обстановку тактически. Я один. Врагов — неизвестно сколько, но точно больше двух. Они наверху, на гребне воронки. У них преимущество высоты. У меня — эффект неожиданности и злость.

Взгляд зацепился за обломок крыла в пяти метрах слева. Хорошее укрытие. Металл толстый, выдержит очередь из автогана.

Я сделал шаг, сапог с хлюпаньем погрузился в месиво. Еще шаг.

Сверху, с края воронки, посыпались комья земли, барабаня по искореженной обшивке.

Тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать угрозу. Я рухнул в жидкую, маслянистую грязь, перекатился и вжался спиной в холодный металл крыла. Сердце колотилось о больные ребра, отдаваясь гулом в ушах, но дыхание я задержал инстинктивно. Глухой, тяжелый топот сапог наверху заставил замереть.

Осторожно, стараясь не задеть торчащую из земли арматуру, я сдвинулся к краю своего укрытия. Металл обшивки был покрыт копотью и глубокими царапинами. Через небольшую щель, образовавшуюся при ударе о грунт, открывался вид на гребень воронки.

Трое.

Они стояли на самом краю, черные, рваные силуэты на фоне воспаленного, багрового неба Кадии. Ветер трепал лохмотья их одежды, раздувая полы длинных плащей, сшитых из украденной униформы и кусков брезента. Грязные, сгорбленные фигуры. Падальщики. Те, кто приходит, когда битва стихает, чтобы добить раненых и обобрать мертвых.

Тот, что стоял посередине, держал автоган — громоздкую, ржавую конструкцию с барабанным магазином. Ствол оружия был обмотан грязными бинтами, с приклада свисали какие-то костяные амулеты — возможно, фаланги пальцев. Хаоситы любили украшать свое оружие смертью. Этот ублюдок явно считал себя вожаком. На голове у него красовался треснутый шлем СПО с содранной аквилой, а на груди висела самодельная кираса, вырезанная из дорожного знака. Дуло его автогана гуляло из стороны в сторону, выписывая восьмерки. Опасен. Даже если он стреляет вслепую, плотность огня на такой дистанции не оставит мне шансов.

Двое других сжимали тесаки. Грубые самодельные клинки, вырезанные из рессор или обшивки подбитой техники. Зубья на лезвиях предназначались для того, чтобы рвать плоть в лохмотья и с хрустом дробить кости. На поясах у них болтались трофеи — шлемы гвардейцев, фляги, какие-то мешочки, покрытые бурыми пятнами. Один из мечников был неестественно тощим, его руки казались слишком длинными для человеческого тела, свисая почти до колен. Мутации уже видимо начали свою работу.

Голоса доносились отчетливо. Ветер, гуляющий по пустошам, нес их слова прямо ко мне, вглубь воронки. Речь была грубой, искаженной гортанными звуками — низкий готик, смешанный с лагерным жаргоном и проклятиями.