Чтение онлайн

— А-а-а, мой мальчик, – широко раскинув руки, поприветствовал император. – Я тебя заждался. Проходи. Я скучал по нашим беседам.

Элерт покорно опустился на указанное место. От Адоэля разило алкоголем.

— Ты разучился приветствовать своего господина?

Начинать разговор с провокации капитан не собирался, однако не удержался от соблазна:

— Устал коленями пыль протирать.

Через секунду челюсть сжали стальной хваткой. Он не вырывался. С момента появления в зале его переполняло странное спокойствие.

— Я смотрю, тюрьма тебя ничему не научила. Язык распустил. Что ж на допросах молчал, если вдруг болтливость пробудилась спустя пятнадцать лет?

— Не о том спрашивали.

Император снисходительно хмыкнул. Отпустил его. Вино в бокале доходило до краёв. По белой скатерти расплывалось пятно. Элерт перевёл взгляд на собственные руки, и в полумраке ему почудилось, что они вновь залиты красным.

— Выпей со мной.

Он не стал говорить о кандалах и искалеченных пальцах, которые почти не гнулись. Багряная жидкость разбрызгивалась по хрустальным стенкам, выплёскивалась на стол через ободок, стекала на пол.

На щёку легло холодное прикосновение. Кто-то незаметно проскользнул за спину: у ножек стула он разглядел босые бледные стопы.

— Ты жалеешь? – шёпотом поинтересовался любимый голос.

Сзади никого не оказалось.

— Боишься – отравлю? – сощурился император, пододвинув напиток ближе к Элерту.

— Я бы не расходовал на себя яд. Глупо как-то. Проблемы это не решит. Разве что для развлечения.

— Тогда пей. Скучно мне в одиночку.

Капитан с трудом взялся за чашу, поднёс к губам.

Сделал глоток.

Бокал выпал. Серебром брызнули осколки. Они захрустели под нетвёрдой поступью посторонней свидетельницы – той, кто точно не присутствовал на роковой встрече в переломную ночь.

— Я тебя не виню, – сказала она, обняв себя за обнажённые плечи. Затем сдавленно всхлипнула. – Больно очень. И холодно.

Дыхание сбилось. Он с усилием повернулся к самодержцу. Того, казалось, не волновало что-либо, кроме вина.

— У тебя поразительные глаза.

Туманный взгляд мазнул по его лицу – от подбородка до лба – и снова вернулся к раскачивавшейся в бокале жидкости.

— Они мне напоминают… Твои родители были из Шарно?

— Нет.

Меж бровей пролегла складка. Он будто и не слышал: суетливые мысли бродили далеко.

— Я любил девушку. В Шарно у всех кристаллы вместо радужки: прозрачно-голубые, хрупкие… до раздражения чистые.

Он потянулся к щеке Элерта и с отвратительной отеческой лаской повёл по ней ладонью. Капитан не отреагировал – от содрогания удержал прикушенный язык.

— Почему ты меня предал? Я принял тебя и воспитал как сына. Тебя – какого-то щенка из ниоткуда… Ты же захотел вцепиться мне в горло…

— Не преувеличивайте. Меня воспитали не вы, – возразил Элерт. – И верен я лишь народу Сорнии. Но что для вас люди? Фигурки на игральной доске.

— Фигурки… – повторил император. Морщины обозначились чётче: за месяцы, что они не виделись, Адоэль сильно постарел. – Неважный из меня игрок, да?

Катлер не ответил. Душевные метания самодержца волновали его в последнюю очередь. Какая уже разница – умелый ли, плохой? Результаты говорили за себя.

Собеседник выпил залпом и с размаху бросил бокал на пол.

— Правильно молчишь! – гаркнул он. – Без тебя знаю. На двух стульях не усидишь. Нельзя одновременно быть реформатором и закручивать гайки. Знати поклонился, подарил обществу парламент, союзникам в помощи не отказал… Первые обозлились за уступку второму, второму не хватило свободы, третьи бросили, когда война докатилась до наших границ. Где справедливость, Элерт? Чем я хуже предшественников? В неудачную эпоху трон занял? Или Всевышний меня за грехи наказывает?

— Не заслужили разве, Ваше Величество?

Реплика вырвалась бездумно, и жалеть о сказанном было поздно. Император уставился на него с болезненным пониманием. К их разговору не писали сценарий. Он не тёк по отработанной схеме. За закрытыми дверьми, под бесстрастным наблюдением луны, беседовали два человека. Без корон, без эполетов – сердце наизнанку. В заключительный раз.

Упрекать – лишнее. Элерт не держал на Адоэля обиды. Незачем. Прошлое принадлежало прошлому, и цепляться за него бессмысленно.

— Я боялся, что рано или поздно придётся расплатиться, – признался самодержец. – За Иветт. За наших с ней детей. Ты ведь пронюхал мою тайну? – Он не дожидался подтверждения, продолжив: – Я жену не любил. Вынужденный брак хуже проклятия, но кому какое дело до чувств, когда вмешивается политика? Родители обменялись рукопожатиями – мы попали в заложники. Представь союз: непримиримые юнцы со взрывными характерами – какая же от него польза? Иветт не умела промолчать, я не умел выслушать. Сперва мы едва могли дышать в присутствии друг друга. Потом пообвыклись. Она даже прекратила твердить о ненависти к «мышиному государству». – Он усмехнулся, потерев нос. – Пожалуй, Сорнию она презирала сильнее, чем меня.

В груди кольнула полузабытая детская досада. «Non parpate emme du ci purfeen clima! Non faten la repil du cie! Nuos fueet, ja repil? Ja emme comper?!»{?}[«Не говори мне об этой мышиной стране! Не хочу слышать об этом! Мы уедем, ты слышишь? Ты меня понял?!» (сутенский)] – с искажённым от ярости лицом выплёвывала молодая женщина, вцепившись ребёнку в плечи. Он пугался резких перемен в её настроении, но не плакал, не вырывался, не сбегал. Ей тоже страшно. У него имелись друзья. У неё же – никого, кроме него. Отойдёт, успокоится – и в слезах поцелует сына в лоб, спросит о школе, попросит вечером вместе поупражняться в музыке. Он неохотно согласится: клавесин навевал ему скуку – он бы с радостью погонял с мальчишками мяч. Мама посмеётся над его пасмурным выражением и отпустит гулять. К ужину вновь уляжется на край кровати, свернувшись в калачик, и прорыдает до полуночи, пока не вымотается окончательно и тихим, дрожащим голосом не попросит сына прижаться к ней.

С её болезнью он привык мириться.

Не мог только сообразить, почему мама испытывала отвращение к горячо любимой им родине.

От грохота задребезжали стёкла. Великолепный сад, на который выходили окна обеденной залы, горел.

— Для меня всё кончено, – пробормотал император. – Где армия? Где моя армия?..

— Не тревожьтесь, Ваше Величество. Она скоро к нам присоединится.

— Откуда тебе… – Он побледнел, схватился за стол для поддержки. Потрескавшиеся губы расплылись в улыбке. – Неужели ты надеешься, что мои солдаты примкнут к мятежникам? Чтобы они отреклись от клятвы и пошли за строптивым мальчишкой? – Смех эхом прокатился по помещению. – Какой любопытный номер! Герой ты для них или идол, это не отменит их опасений за будущее. Без империи половину солдат пустят по свету, половину перестреляют по подворотням, как собак. Хороша перспектива, а? Или ты веришь, что убедишь своих дружков обойтись без жертв? Смехотворно! Ты повредился умом в заточении? Честно, Элерт, на что ты рассчитываешь? Для человека в кандалах ты чрезмерно самоуверен!

— На мне хотя бы кандалы, а не хомут, – усмехнулся мужчина.

Император вскочил и, до треска ткани дёрнув капитана за грудки, прорычал:

— Я не позволю тебе отобрать у меня Сорнию!

— Вы потеряли её без моей помощи. Не лучше ли не усугублять? Отрекитесь от власти.

— Эйвилин не готова…

— В мою пользу, – перебил его Катлер.

Адоэль затрясся всем телом. Словно подчиняясь эмоциям господина, Парящий Двор содрогнулся. По стенам, по потолку, полу побежали трещины. Самодержец тоже преображался: с него лоскутами сходила кожа, обнажая гниющую плоть, на шее возникла тонкая линия, из которой сразу засочился гной. Он открыл рот, закашлялся и упал, увлекая за собой Элерта.