Чтение онлайн

Я бледнею. У меня такое ощущение, будто из всего моего тела вытекает кровь, а по горлу вверх поднимается желчь. В голове сумбур, я пытаюсь понять смысл того, что вижу. Фотографии то и дело расплываются у меня перед глазами, я не могу сосредоточиться. Кэсси хмурится, она в тупике. Когда я поворачиваю голову к Нику, чтобы получить ответ или услышать подбадривающие, успокаивающие слова, он не встречается со мной взглядом.

– Мне нужен свежий воздух.

Каким-то образом я добираюсь до черного входа, колени у меня опасно дрожат, я боюсь упасть. Одной рукой держусь за дверной косяк, иначе не устоять на ногах. Холод и мелкий дождик – это как раз то, что нужно, чтобы снять жар. Теперь у меня горит лицо.

– Сьюзан? – произносит Кэсси тихим и спокойным голосом. «Никаких внезапных резких движений, никаких громких звуков. Не нужно пугать сумасшедшую».

– Я не знаю, как они там оказались, Кэсси. Я никогда в жизни их не видела.

На мое плечо опускается легкая рука.

– Я знаю. Иди в дом, а то промокнешь.

Слышен звук открывающейся и захлопывающейся входной двери. Мы обе замираем на месте, ждем звука заводящегося двигателя. Но его нет. Ник уезжает? Сбегает от психически неуравновешенной женщины в саду позади дома? Вместо этого до нас через забор доносится его голос. Я улавливаю четыре слова: «Тут есть что-то еще». Он разговаривает с кем-то по телефону, не понимая, как мы близко.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в дом. С кем бы Ник ни говорил, мне неинтересно слушать, как он сообщает кому-то, что я чокнулась. Кэсси хватает меня за руку.

– Подожди.

Слова Ника то доносятся, то исчезают, наверное, он ходит взад и вперед. Я улавливаю «Обещаю», потом сказанное более тихо «Тебе того же». После этого входная дверь снова открывается, и наступает тишина.

– Видишь. – Я киваю в сторону гостиной. – Он знает, что это значит. Эти фотографии находятся в моем доме. Фотография, которую я нашла у себя на пороге, из альбома, доступ к которому был только у меня. Как я могла это сделать? Собирать фотографии маленьких мальчиков, а потом послать одну самой себе и не помнить об этом? Я даже не помню, как убивала собственного сына, Кэсси! Почему ты так уверена, что я не могла этого сделать?

– Потому что я знаю тебя, Сьюзан. Ты сейчас в гораздо лучшем состоянии, и ты не сумасшедшая.

Я смеюсь, но в моем смехе нет веселья, только горечь.

– Ты никогда меня не знала. Ты не видела, как я рыдала в три часа ночи, пока у меня не оставалось слез, потому что я не могла сцедить достаточно молока для следующего кормления сына. Я даже кормить его не могла! Знаешь, что при этом испытываешь? Знаешь, какой одинокой можно себя чувствовать в темноте, включая без звука повтор «Закона и порядка: Специальный корпус» [22] , чтобы не разбудить никого в доме? Мне удавалось его укачать, он спал, а мне приходилось сидеть с голой замерзшей грудью, засунутой в молокоотсос, чтобы сцедить достаточно молока для его кормления, когда он снова проснется через два часа. Иногда требовалось сорок пять минут, чтобы набрать всего одну унцию [23] , и я оставалась спать на диване, не в своей удобной кровати, где мне было так комфортно. Я не шла в постель, потому что знала, что сдохну, если мне придется через час снова из нее вылезать. Снова вытягивать себя из-под одеяла! Пришло время принять то, что я сделала, и смириться. Я больна. Не моя вина, что это со мной случилось, но мне все равно придется жить с последствиями. Я убила собственного сына, а теперь пытаюсь убедить себя, будто невиновна, а Дилан все еще жив. Я была так убедительна, сама поверила, что это правда! Я просто хотела, мне было нужно…

Мне нужно было поверить, что я не в состоянии принести вред младенцу, моему ребенку. Хотя глубоко внутри я с ужасом понимала, что именно на это я как раз способна. Это осознание было самым жутким. Сознание иногда действует очень своеобразно, чтобы ты принял то, что тебе трудно признать.

Я вздыхаю. Я испугана и сломлена.

– Это не самое вероятное объяснение, Кэсси, а единственное. Чем быстрее я смирюсь с тем, что сделала, тем более вероятно, что мне станет лучше.

Но я не верю сама себе. Не верю, что мне когда-нибудь станет лучше.

Сегодня среда, в этот день я должна отмечаться у инспектора по надзору за условно-досрочно освобожденными. Я должна поддерживать постоянный контакт с моим инспектором Тамарой Грин: лично появляться у нее в кабинете раз в две недели, а в остальные недели звонить ей по телефону. На этой неделе положен телефонный звонок, я очень рада этому, учитывая, что последний час я убирала дом после вчерашнего. Не думаю, что смогла бы сегодня встретиться с ней лично. Я сижу в том же положении на своем обшарпанном коричневом диване, на том же месте, где просидела всю ночь, глядя на фотографии в альбоме. Я умоляла себя вспомнить, как собирала снимки на последней странице. Думаю, я все-таки заснула, по крайней мере, ненадолго, потому что не помню, как на часах 2:24 изменилось на 3:52, но все остальное время я просто тупо сидела.

Я подумывала позвонить Тамаре после того, как получила фотографию. Она милая женщина, и я не сомневалась, что она смогла бы помочь. Теперь я испытываю облегчение, что не сделала этого. Может, она и милая женщина, но не уверена, что инспектор смогла бы махнуть рукой на то, что я собрала жуткий альбом из сегодняшних Диланов, потом извлекла один снимок, положила в конверт и написала на нем свой адрес и фамилию. Добрые доктора в «Окдейле» сразу начнут готовить мою старую камеру (или палату) к приему, я даже трубку повесить не успею. Единственное, что я сейчас могу, это вести себя тише воды ниже травы, отвечать на вопросы и постараться не заорать.

– Эмма, как вы? – Тамара говорит теплым и дружелюбным голосом. Как она может так обыденно разговаривать, когда мой мир рассыпается на части?

– Все хорошо, спасибо, – заставляю произнести себя, но меня выдает голос. Тамара не обращает на это внимания и продолжает задавать вопросы по списку, как положено.

– Как идут поиски работы?

Далее следуют бессмысленные вопросы, – карусель, на которой мы обе катаемся, только на этот раз я жду. Жду, когда Тамара объявит: она знает, что я сделала, она знает, на что я способна. Но она этого не говорит. Теперь вся моя жизнь станет такой? Я всегда буду ждать, когда кто-то внезапно заявит, что знает мою тайну? И постоянно буду гадать, что еще найду из содеянного мной?

Я не успеваю осознать, как ответила на все вопросы Тамары (очевидно, мои ответы ее удовлетворили), а она уже говорит, что мы увидимся на следующей неделе, и прощается.

Сегодня я не буду ничего делать. Кэсси не звонила, и Ник тоже.

Когда они уезжали вчера вечером, я едва ли что-то им сказала, просто кивнула. Ник объявил, что возвращается в «Трэвелодж», проведет там еще одну ночь, будет на связи, но я знаю – не будет. Статьи не вышло, и его интерес к моему затруднительному положению после того, как он узнал правду, иссяк. «Он тебя жалел, это единственная причина, почему Ник вообще согласился помочь. Он все это время знал, что ты виновна».

А если быть честной с самой собой, то и я тоже. Мои глаза жжет от усталости и слез, пролитых прошлой ночью, но на душе легче. Я больше не волнуюсь, не гадаю, не вру сама себе. В последние два дня я смогла «просмотреть» воспоминания о первых днях с Диланом. Я осознала, как же мне было трудно. Я не могла сделать это все три года в «Окдейле», а сейчас посмотрела фактам в лицо. Я все еще жива, даже если и ненавижу себя за содеянное.

Это я могу принять. Я жила с ненавистью к себе со дня смерти моего сына.

Когда в шесть вечера мне звонят в дверь, я ожидаю увидеть Кэсси. Отвожу в сторону занавеску на окне в гостиной и с удивлением вижу Кэрол из гастронома. Женщина нервно уставилась на мою дверь. Она что-то держит в руке, похоже, коричневый бумажный пакет. Принесла сыр? Сейчас я не в силах даже думать о еде. «Ой-ой, мне кажется, у нас возникла проблема, Лен».

Но я все равно не могу допустить, чтобы она стояла у меня на пороге, поэтому открываю дверь.

– Здравствуйте, Кэрол, как вы?