Чтение онлайн

— Алинка, посмотри на эту уродину! — восторгался Дмитренко. — Кто на такую клюнет! Только дальнобойщик, который уже второй месяц в пути, из Владивостока едет! Во-во, у кустов стоит в шортах кожаных, сиськи до пояса висят, гы-ы-ы! А у самой ноги кривые! А нет, вон за ней мужик из-за кустов вылезает… Интересно, они что, прямо в кустах там, да?

Мешалкин от брезгливости кривился, едва кинул взгляд на девочку у обочины:

— Фу, какие неэстетичные! Как можно с такой, неужели не противно?

— Да уж после вынужденного воздержания-то, — жизнерадостно отозвался Дмитренко, — гы-ы-ы… Не всем везет, некоторым решительно не с кем!.. Что ни говори, а если есть предложение — значит, есть и спрос. Девочки, сами того не зная, выполняют важнейшую экономическую функцию… Ну, дела! На каждом километре! По нескольку штук! Глянь-глянь, вон у той мини-юбка на «молнии» сплошняком!

— Эта юбка называется «мужчинам некогда», — отрешенно сказала Алина, вспомнив один немецкий журнал, в котором видела репортаж о европейских проститутках. Была там и эта юбка…

— А вот этой я бы вста… Ой, извини, Алиночка! С этой я бы не прочь остаться наедине, — продолжал блеять Дмитренко. — А вообще нет, на ней какая-то хламида намотана — еще неизвестно, что там под этими одеждами окажется… А все же тянет меня, грешного, на сладенькое…

— Ты бы лучше снял на всякий случай план с проститутками вдоль проспекта — может, пригодится для перебивки, — бросила ему Алина. Дмитренко энергично закивал и схватился за камеру.

Никто из руководства и не подумал предложить ей взять три дня траура после смерти Олега. Разумеется, речь идет не о формальных трех днях — все-таки они с Олегом не были родственниками, и ни один отдел кадров не посчитает, что она имеет право на официальный траур. Но по-человечески могли бы предложить… Нет, колесики вращаются, шестеренки скрипят, зубья цепляются друг за друга — машина работает как ни в чем не бывало, и так будет до бесконечности. Абдулов, появившись в их комнате через полчаса после их своеобразного разговора в кабинете, тут же дал ей задание. Единственное, чего она дождалась, так это мягкого: «Извини, дорогая, я понимаю, каково тебе сейчас, мы все выбиты из колеи, но ты же знаешь, через три дня сдавать программу. Я на тебя надеюсь, деточка».

Абдулов на следующий день собрал всю команду в своем кабинете, дал краткую информацию о происшедшем — собственно, это было излишним, все уже и так в курсе. Сказал, что администрация сообщит родственникам, организует похороны, произнес несколько прочувствованных дежурных слов о молодости Олега, о его жажде жизни… О том, что он лично будет держать ход расследования под контролем, перечислил высокопоставленных друзей телеканала, которые уже привлечены к делу — напрягают прокуратуру, давят на Кремль… Алина смотрела на него и не могла понять, как она еще недавно могла думать, что он ей нравится. Каждое слово звучало фальшиво и эгоистично, она, как в открытой книге, читала мысли Абдулова. Знаете, о чем думал ее пламенный завидный любовник? О рейтинге своей передачи, о том, как бы под этот скандал на всю страну собрать побольше спонсорских и заинтересовать людей с деньгами и связями, о том, что у Огульновского надо бы теперь еще больше денег выбить — за риск и опасность для жизни. Заглянул Кечин с озабоченной миной на лице, долженствующей означать скорбь, посоветовал всем «держаться» и «крепиться», пообещал помочь передаче (при чем тут передача?) деньгами.

И дня не прошло, она трясется в микроавтобусе с бригадой, едет на съемки о проблемах главного аэропорта страны, из-за которого между собой дерутся федеральная, московская и московскообластная власть. Ей надо рассказать о загруженной Ленинградке, которую сейчас Мешалкин и Дмитренко, высунувшись по пояс, пытаются снять из окна микроавтобуса (теперь движение, разумеется, перегородили два столкнувшихся «чайника», и машины, обтекая останки их транспортных средств, просачивались по бокам в час по чайной ложке). Надо в красках расписать замученные автомобильным выхлопом чахлые, больные деревья по двум сторонам шоссе, безобразное сообщение с Шереметьевом, бандитствующих таксистов и рвачей-частников, перегруженность аэропорта, толпы сомнительных праздношатающихся личностей, днем и ночью торчащих в залах прилета и отлета, работу таможни, результат которой — длиннющие очереди — налицо, тесноту…

Хоть Алина и была молода и на вид довольно наивна, работа на телевидении излечивала от простодушия кого угодно. Когда только пришла на работу в «Останкино», она еще могла верить, что все это делается ради гласности и свободы слова или ради борьбы с недостатками, ради построения в России демократии и светлого будущего, ради прав потребителей и прав человека. Сегодня же ей просчитать, что Абдулов получил специальный заказ на Шереметьево, не составляло большого труда. Ну, может, не Абдулов, а Кечин или кто-то повыше его. А повыше, собственно, был только магнат Огульновский — владелец 75 процентов акций их телеканала. А Абдулову — звезде нашей негасимой — спустили заказ сверху по инстанциям. Зачем-то Огульновскому надо «убить» руководство Шереметьева — видимо, скоро заинтересованные лица все-таки добьются в Госкомимуществе решения об акционировании аэропорта. И эти ребята, что сегодня стоят там «на раздаче», — первые претенденты на жирный кусок. А нам надо, чтобы у раздачи стояли совсем другие люди. «И пока руководители Шереметьева (а они снюхались с московским начальством и играют в его пользу) сидят в своих креслах, нет никаких гарантий, что кусок не проплывет мимо носа Огульновского, — растолковывал ей Олег и предупредил: — Жди задания от Абдулова». Растолковывая ей все это тихим вкрадчивым голосом — он всегда у него был вкрадчивый, — Олег целовал ее между лопаток и ниже, вдоль позвоночника. Они оба лежали ничком на разоренной постели, пили шампанское, ставя узкие бокалы прямо на пол — достаточно свесить руку. Зачем он говорил ей все это? Она никогда о подобных вещах не спрашивала. Она не лезла в эти дела, считая их сугубо мужскими играми. Она приняла эти отношения, поработав полгода на телеканале, как некий неизменный порядок вещей. Не все в этом мире имеют доступ к СМИ, кто имеет — тот король. Ни для кого у них в команде это, в общем, не было секретом, и ребята время от времени бурчали, что все дивиденды за подобные заказы шли Абдулову, а им малая толика не перепадает. Зато Абдулов — что ни день — раздувается. Он и корифей, он и звезда, его как телекиллера в список ста самых влиятельных политиков России включают.

Алина никогда не бурчала. «Может, я не семи пядей во лбу. Но мне в это почему-то лезть не хочется», — думала она. Она уже жалела, что наорала на Абдулова, узнав о смерти Олега, тогда, в его кабинете. Толку от ее истерики никакого, а отношения с Аркадием будут испорчены. А ей сейчас портить с ним отношения никакого резона нет. Алина чувствовала себя одинокой, незащищенной, несчастной и никому не нужной. Хотелось припасть к какой-нибудь широкой мужской спине и затихнуть, забыть обо всех проблемах — пусть мужик о них догадается и все до единой решит вместо нее без ее участия. С родителями она разругалась давно — из-за того, что по примеру Олега бросила институт. Из-за того, что и сам Олег им не нравился, а она своевольничала, не слушала их и продолжала с ним встречаться. Долгов у нее было выше крыши — не умела жить по средствам, никак не получалось… Не могла отказать себе ни в чем — тоннами скупала кремы, гели для душа, лосьоны для тела, пены для ванн, тоники, туалетную воду, духи… Посещала самые престижные салоны красоты и самые модные спортклубы. Как ни старалась покупать шмотки подешевле, ничего не получалось — ей нравились (ну почему так?) только изделия известных европейских модельеров. А уж в ювелирный ее просто нельзя было пускать — там у нее глаза начинали разбегаться, руки сами лезли в сумку за кошельком, она впадала в какой-то необъяснимый раж. Обожала изящное белье… И каждую — немаленькую — свою зарплату ей тут же приходилось раздавать кредиторам. И снова брать в долг, и конца этому не было видно.

Как бы она была благодарна тому, кто решит ее проблемы! И остаться просто женщиной, которую холят и лелеют и ничего не заставляют делать. Не заставляют каждый день ездить на работу, ругаться с администраторами и монтажерами, покрикивать на операторов, следить за тем, чтобы осветитель не напился, и прочая и прочая. Все последние дни на глаза то и дело наворачивались слезы. Она понимала, что надо взять себя в руки, что весь этот упадок духа — явление временное и для нее, кстати, нехарактерное. От своих предков-простолюдинов подмосковная девочка унаследовала большую жизнестойкость — жизнестойкость сорной травы, которую не вытопчешь и не изничтожишь.

…А Олег все рассказывал. Перевернув ее с живота на спину, он пальцами аккуратно отводил пряди с ее щек и повествовал: «А знаешь, Линка, что наш Абдулов продает втихаря эфир, а Кечин об этом ничего не знает? Ты думаешь, случайно в последнем «Вызове времени» появился этот Беспанов, который «Продукт Беспанова»? С одной стороны, ничего странного, что появился. Все-таки не последний человек в российском бизнесе, хотя и далеко не первый… А с другой — зачем телезрителям на его морду уголовника любоваться? Тем более что никто его не знает. Никто им не интересуется, и ничего интересного (кроме истории собственных мошенничеств, о которых он ни за что рассказывать не будет) он поведать не может. У него на роже написаны его семь классов. Но очень хотелось «продукту Беспанова» в ящике покрасоваться, высунуться из тени, маме своей потрафить… Потом Кечин нашему скандал закатил — как, мол, ты до такого додумался? Кто такой этот Беспанов, чтобы его давать после интервью премьер-министра? А Абдулов большие глаза сделал и давай гнать — да это ошибка монтажера, я его завтра же уволю, а что касается Беспанова, то я думал, зрителям будет интересно, этот Беспанов в последние месяцы фантастическую экспансию осуществил… Вот именно, только интересно, откуда у него бабки на эту «фантастическую экспансию»? Представляешь, Кечин ему поверил, что это обыкновенная накладка… А тот, помнишь, тощенький председатель биржи — ему самому лет двадцать пять, а он в передаче Абдулова весь мир учил, как бизнес делать, взывал к президенту: «Господин президент, разгоните свою администрацию! Увольте свое правительство!» и что-то в этом роде. Как ты думаешь, это задаром? И зачем Абдулов так рискует? Ведь можно пригласить и ньюсмейкера и все равно с него баксы содрать — и ни одна собака не придерется…» Алина ничего тогда Олегу не ответила. Когда они оказывались вот так — грудь в грудь, глаза в глаза, она ничего не могла соображать…

Надежда вернулась в управление вечером, когда Костов уже собрался домой. Но, увидев ее, сосредоточенную, старательную, очень серьезную, он сразу понял — уход домой откладывается. От Надежды отвязаться невозможно. Он стянул свою любимую кожаную куртку и сел опять за стол, дожидаясь отчета Надежды. Та достала блокнот и начала бубнить, перечисляя, с кем ей удалось поговорить.

— Оставь, говори толком — в сухом остатке, — деликатно кашлянув, направил ее в нужное русло Костов.

— Из бесед с сотрудниками телеканала вырисовываются три возможные версии происшедшего. (Костов вздохнул, он уже пожалел, что послал ее в «Останкино», у такой ретивой девицы версии будут множиться с каждым днем.) Во-первых, любовная линия. Хотя Абдулов отрицает, все свидетельствует в пользу того, что у них с Соховой роман. Лосский, как бывший любовник Соховой, им мешал… В пользу этой версии говорит и та перепалка, которую устроили перед лифтом Лосский и Сохова около полвторого ночи. Кстати, Абдулов и Сохова, если верить их словам, были последними, кто видел Лосского живым.