Как загасить звезду
Шрифт:
— Да, — Надежда обернулась уже в дверях. — Эксперты говорят, что на рубашке у жертвы, у самого воротника, следы от губной помады.
«Спасибо тебе, дорогая, — мысленно поблагодарил Надежду Костов. — Надеюсь, ты не забудешь поинтересоваться у Алины Соховой, какой помадой та пользуется».
Надежда ушла выполнять задание, а у Костова на столе зазвонил телефон. Даже не поднимая трубку, Костов уже знал: следователь из прокуратуры хочет сообщить, что возбуждает дело.
Жена бросила Костова как-то странно и внезапно. К тому времени они были женаты лет пятнадцать, дочери минуло двенадцать, и все у них было хорошо, лучше не бывает. Оглядываясь назад, вспоминая их жизнь и пытаясь понять, что же произошло с Ингой, он каждый раз оказывался в тупике. Непонятно. Загадка. Жена была ученым-лингвистом — увлеченным, талантливым, успешным, упоенно делающим научную карьеру, о которой всегда мечтала.
Мужчин, рассказывала ему Инга, согласно ее опыту можно разделить на две большие категории — на тщеславных и на ревнивцев-домостроевцев. Первым нравилось, чтобы жена или подруга была «крутая». Для таких именитая, заслуженная, прославленная женщина становилась предметом гордости и козыряния перед окружающими — и особенно перед друзьями-приятелями. Таких не угнетала мысль, что крутая жена что ни день встречается по долгу службы (конференции, презентации, симпозиумы и прочее) с кучей самых разных мужиков, среди которых могут попасться и интересные, и бабники, и просто корыстные соблазнители… Их по ночам не терзали картинки «моя женщина кокетничает с другим», «моей жене нравится, как этот придурок кладет лапу ей на зад», «моя подружка в постели с другим»… То есть мысль угнетала, и картинки, конечно, терзали, но совсем чуть-чуть, во всяком случае, сладкий вкус тщеславия явно перевешивал легкую горечь сомнений и страхов. Эти первые любили выходить с ослепительной женщиной в свет и ловить восхищенные взгляды окружающих — на ней и завистливые взгляды окружающих — на себе. Эти первые следили, чтобы жена одевалась по моде, и делали ей замечание, если цвет туфель не подходил к цвету колготок. Эти первые дарили жене дорогущую косметику… И кончали тем, что со временем начинали гордиться уже не только крутой женой, но и ее крутыми любовниками… С такой женщиной до конца дней не скучно, она — источник восхищения, провокатор сильных эмоций.
Ревнивцам-домостроевцам даром не была нужна никакая известная жена. Их идеалом была домохозяйка, которой они по-быстрому сделают двух-трех детей, чтобы с утра до вечера так и моталась по домашним делам, чтобы ни на что другое времени не оставалось. И никакой карьеры. Такие предпочитали, чтобы жена или подружка выглядели не очень презентабельно — не страшно, если старше их, если невзрачная, изможденная, растрепанная, не слишком ухоженная… А если при этом жена попадалась еще от природы глупая — тогда просто феерия! Главное, никто не позарится. Такие специально подсказывали жене сделать стрижку, которая ей не шла, хвалили купленные ею неудачные, или немодные, или не идущие ей шмотки, радовались, когда их вторая половина начинала расползаться, дурнеть или стареть, уверяли жену, что им нравится седина… Пусть серенькая, зато своя, эксклюзив, больше ничья, всегда под боком, привычная, никуда не денется — при такой-то внешности ей и в голову это не придет, да и рассчитывать ей уже не на что. Такие обычно, заперев жену при доме, всю молодость и зрелые годы предавались радостям адюльтера, а к старости, устав и поблекнув, возвращались в тихую пристань к верной своей домохозяйке, к «прелестям» привычного серенького домашнего секса раз в месяц — больше ни на что уже не хватало сил.
Так вот, Костов скорее принадлежал к когорте тщеславных, хотя очень тщеславным не был просто из-за природной лени. Его нимало не беспокоила блестящая карьера жены — никаких комплексов по этому поводу он не испытывал, радовался ее успехам и гордился ее достижениями в научном мире.
В квартире не смолкали телефонные звонки — звонили жене. Она часами вела по телефону научные споры и беседы. Почтовый ящик был завален посланиями от зарубежных коллег, приглашениями на семинары и съезды, письмами от научных издательств. Сама Инга пропадала на заседаниях советов, совещаниях кафедры, обсуждениях планов научной работы… Но Костова это не напрягало. Он никогда не переживал из-за неглаженых рубашек, невысушенных носков или немытой посуды — хотя жена, надо отдать ей должное, все старалась делать, как полагается записной домохозяйке, но порой просто не успевала. Костов и сам мог все это сделать — домашняя работа его в общем не унижала. К тому же подрастала дочь, которой нравилось с важным видом обслуживать отца вместо мамы…
Их с Ингой роман начался еще в школе. Инга красавицей не была, и женского обаяния особого в ней не было заметно — слишком уж начитанная, продвинутая, целеустремленная, нацеленная на будущую научную карьеру — это, в общем, неженственно. Ровесники не обращали на нее внимания — где им было увидеть в силу ограниченного жизненного опыта, что такие женщины, как Инга, обретают пик «женской формы» годам к тридцати пяти — сорока! Тогда отточенный интеллект начинает придавать особый колорит обычному женскому взгляду, глаза становятся глубокими, неисчерпаемыми и загадочными (еще бы, если дама все время думает о какой-нибудь проблеме преобразования азота, или хеджирования рисков, или неправомерности антидемпингового расследования в отношении экспорта российской горячекатаной стали в страны ЕЭС!), черты лица не расплываются, а, напротив, становятся более утонченными из-за постоянных усилий мысли и напряжения лицевых мускулов, а привычка к острым профессиональным дискуссиям и постоянная готовность к отпору конкурентам и недоброжелателям дают легкий — очень легкий! — налет изысканной стервозности, что тоже возбуждает…
А Костов был «первый парень на деревне», что ему всегда не нравилось. Костову с юных лет очень не нравилась собственная внешность. Он смотрелся по утрам в зеркало и каждый раз с отчаянием отмечал, что ему не нравятся эти слишком большие зеленые глаза, эти слишком темные вразлет — как назло! — брови, этот слишком деликатный, прямо по-девчачьи деликатный носик, этот до отвращения утонченный подбородок. Но самое худшее — кожа! Это был просто ужас. В то время, как одноклассники тратили силы в отчаянной борьбе с прыщами, кожа Костова оставалась гладкой, к тому же имела безупречный розовый оттенок. Девчонки в школе на него заглядывались — даже старшеклассницы, а уж ровесницы и их подруги из младших классов прямо умирали по нему, вечно краснели и хихикали, столкнувшись с ним в коридоре, специально заглядывали в класс во время урока, делая вид, что ошиблись дверью… А сами сунут голову в дверь и, пока лепечут для учителя: «Извините, мы ищем кабинет биологии…», таращатся на него во все глаза.
А Костов был очень спокойный, флегматичный — не тупой, а флегматичный парень, и в том возрасте, когда авторитет у приятелей стоит больше, чем успех у сотни девчонок, чрезмерное внимание этих дур его мало радовало. Ему всегда казалось, что из-за нежной внешности мальчишки-ровесники его презирают, приятели не воспринимают всерьез, а взрослые считают пай-мальчиком и размазней. У некоторых знакомых взрослых дядек при виде его глаза становились сальными, руки потели, а язык нетерпеливо облизывал губы…
Что делать с этой дурацкой внешностью, Костов не знал. Как человек спокойный и справедливый, он не мог завоевывать авторитет у мальчишек мордобоем — ему было противно, да и не был он по природе драчуном. Драка ему представлялась глупым занятием, недостойным разумного человека, который должен уметь решать все проблемы путем переговоров, используя голову. И все же когда ему удавалось заполучить синяк под глаз, или ссадину на губу, или шрам на скулу, он смотрел поутру в зеркало уже без прежнего отвращения. Он с удовлетворением вертел головой, подставляя зеркалу то одну щеку, то другую, разглядывая «приобретение», представляя, как на него отреагируют в школе…
В конце концов он придумал, что ему делать — он занялся самыми брутальными видами спорта, справедливо полагая, что уж они-то преобразят его внешность в нужном направлении. Тяжелая атлетика, бокс, дзюдо, тренажеры… Через какое-то время упорной работы над собой Костов заметил, что его руки обросли выпуклыми бицепсами и их оплели набухшие вены, шея помощнела, лицо огрубело и обветрилось, резко обозначились носогубные складки, нос был сломан в боксерском поединке (потом, правда, практически безупречно починен, но осталось видно, что БЫЛ СЛОМАН), брови поредели, покрывшись заработанными в тех же поединках шрамами, уши в заломах, как осенний лист на мостовой… Костов взял манеру носить на лице трехдневную щетину а-ля Хавьер Солана. Теперь кореша уже не смотрели на него свысока и ни один встречный мужик уже не посмел бы кинуть в его сторону сальный взгляд. Но бабы! Бабы — стихийное бедствие какое-то! — шалели от его нового вида еще больше.
И что ты будешь делать! — Костов своим успехом у женщин совершенно не пользовался. Он был слишком спокойный и серьезный юноша, а потом молодой мужик, да и нравилась ему все годы Инга, только Инга, и никто другой не был нужен. С Ингой у них сладилось все спокойно, ровно, без страстей и эксцессов — у Костова все было так. И все у них было хорошо, и вместе им было хорошо — по крайней мере, так думал Костов, пока вдруг однажды, после пятнадцати лет совместной жизни, супруга не отправилась в научную командировку в Бразилию. Уехала на неделю… и не вернулась, так и осталась за океаном. Что? Отчего? Почему? Так Костов никогда и не понял, пребывал в недоумении. Она не писала и не звонила, лишь время от времени до него доходили вести с оказией через третьи руки, что все у нее в порядке, что она просто там живет, работает по специальности, занята, как и прежде, наукой… Через пару лет кто-то из знакомых сообщил ему, что Инга переселилась в Израиль и что у нее по-прежнему все хорошо… Самое удивительное, что, судя по всему, и в помине нигде рядом не было никакого другого мужчины. Что это было? Может быть, дело в том, что Инга — такой совершенный ученый, затворник-отшельник, которому никто не нужен и все, кто оказался рядом, просто помеха? Костов не знал.
В принципе он не держал на жену зла — за себя. Он не смог простить ей, что бросила двенадцатилетнюю дочь. Дочь — вот что беспокоило его больше всего. Он не думал, как он теперь будет жить, что ему нужна другая женщина и, может быть, еще один брак. Он думал о том, что его дочь осталась без матери в самый трудный период жизни, когда совет матери, забота матери, близость с матерью для девочки всего важнее. Через год-два она станет девушкой, и сама ситуация может привести к тому, что они отдалятся друг от друга… Как он со всем этим справится? Эта мысль не давала ему покоя, он даже стал прикидывать, кого из родственниц женского пола можно было бы призвать на помощь для воспитания Юльки… Но вдруг за рутиной будней, вечной работы и суеты обратил внимание на то, что дочь прекрасно справляется со всем сама.