Как загасить звезду
Шрифт:
А Абдулов ее недооценивает, о чем очень скоро пожалеет. Никаких сомнений и угрызений совести при мысли о том, каким именно образом ей придется заставить Абдулова ее оценить, она не испытала. Каждый выживает, как умеет. И каждый делает карьеру, как умеет. Не зря она больше года выжидала, пока можно будет пустить в ход добытый у Абдулова (и об Абдулове!) компромат. Выжидать — это нелегко и не всем доступно. В чем проблема большинства баб? Выдержки не хватает, слишком эмоциональные, не умеют распределить силы, не умеют выждать, чтобы нанести удар в самый подходящий момент.
А что, разве она плоха как профессионал? Как журналистка? Разве она глупее этих его мальчиков, которые уже все — руководители чего-нибудь? Если бы она, словно какая-нибудь занюханная скромница, сидела и ждала, когда оценят ее деловые качества, пришлось бы состариться в простых репортершах. Бегаешь по сюжетам и в зной, и в метель, микрофон перед мордой на стенд-апе держишь и ждешь, когда очередной долбаный недоучка-оператор камеру наладит, а очередной долбаный недоучка-осветитель свет поставит, а в морду снег валит, или дождь хлещет, или солнце слепит, рядом какой-нибудь гундосый депутат дожидается записать синхрон — и так до морщин?
Абдулов никуда не денется — в крайнем случае придется Кечина привлечь, чтобы его обломать, но дело — верняк. А вот второе дельце… Вдруг ей на ум пришел Олег. «Олег! Олежка! — пригорюнилась она. — Не успела я, мечта моя… Совсем чуть-чуть оставалось». Она точно знала, что ей был нужен именно он — высокий, крепкий, плечи — дух замирает! — все бабы знакомые от зависти бы передохли, увидев их вместе. И тогда на дне рождения она перестала ждать, просто в углу за торшером прижала его к шторе, притиснулась животом к его животу (пришлось встать на цыпочки), его колено себе меж ног пристроила, грудь расплющила об его ребра, чтоб чувствовал… Они запутались в пыльной шторе, тыкаясь друг в друга разными частями тела, он, поддатый, и опомниться не успел, как она уже «молнию» расстегивала… Он и не подумал ее остановить. И никогда бы не остановил. И никогда бы не пожалел об этом. В их связке она стала бы мозговым центром (почему нет?), а он — красотой, которая спасет мир. Он и в гробу будет божественно красив. Не скоро она найдет такого же. Но найдет, в этом она ни капельки не сомневалась. Будет у нее классный мужик на «Феррари», будут лизоблюды-подчиненные ловить ее взгляд, будут их бабы перед ней заискивать и к праздникам в ее кабинет в очередь становиться с подарками…
Думая о втором дельце, она напряглась, собралась, сосредоточилась. Такого она в жизни еще не проворачивала, но когда-то ведь надо начинать. «Я рисковая и мужественная», — проговорила про себя как заклинание. Это был шутливый лозунг, выдуманный ею и двумя ее школьными подругами давным-давно, больше десяти лет назад. Но сейчас она повторяла эти слова про себя очень серьезно, снова и снова — «рисковая и мужественная», «рисковая и мужественная» как внушение, до бесконечности. Если все удастся, то проблема денег будет решена минимум на три года вперед. Нельзя упускать такой случай! Ведь это, если задуматься, подарок судьбы… Ужасно, парадоксально, что этот подарок — за счет покойного Олега, подумала она. Ну что же, будем считать, что вот так перед смертью он подал ей знак своего расположения…
— Что-о-о-о? — ахнул Костов.
— Кто-то, Антон Сергеич, погибшему, когда тот уже лежал на земле, вычистил грязь из-под ногтей…
Костов сразу понял, что новость плохая. Он вздохнул:
— Они что, совсем не могут определить, что было под ногтями?
— Ясно, что там были частички кожи, — отозвалась Надежда.
— Понятно, понятно, — раздражился Костов, впрочем, он тут же устыдился своего раздражения и сбавил тон.
Он понимал, откуда оно вылезло, это раздражение. Счастье было так возможно — списать это дело в архив, самоубийство или несчастный случай с наркоманом. А теперь — фигушки!
— Но хоть что-нибудь осталось? Они могут сказать что-то определенное? Кого покойник поцарапал перед смертью? Мужчину? Женщину? Группа крови? Хоть что-нибудь? — продолжал добиваться Костов.
— Они работают, но материала для анализа очень мало… — старательно, как всегда, ответила Надежда.
— По одежде что? — уныло проговорил Костов.
— Те еще не закончили, но говорят, образцы почвы на пиджаке и брюках соответствуют месту падения. На подошвах — ничего. В некоторых местах костюм порван, что тоже соответствует картине падения. Одевался покойный в престижных бутиках — все шмотки качественные… Следов крови нет, на рукаве, левом, пятно от шампанского.
— Ну, деться некуда, — констатировал начальник и отложил дело об охраннике банка в сторону. — Докладывай свои соображения.
Он подозревал, что в отличие от него Надежде как раз не терпится заняться этим делом. Мысль о том, что она будет вести расследование на телевидении, общаться со звездами, бродить по телецентру, кружила помощнице Костова голову. Она, конечно, считает, что в «Останкино» какие-то особенные, удивительные люди и все там у них удивительно, необычно, не как у всех, там чудесный мир всероссийской известности и ослепительной другой жизни, вечный праздник на поле чудес…
А Костов, напротив, размышлял о том, что телевизионщики с утра пораньше, в десятичасовых новостях, уже сообщили на всю страну о гибели своего коллеги и, как водится, прозрачно намекнули, что за трупом — политика, происки властей и спецслужб, недовольных критическими выступлениями телекомпании. В том же выпуске телевизионщики с напором пообещали, что будут держать ход расследования под своим неусыпным контролем. Он думал о капризных телезвездах, от которых хрен дождешься сотрудничества, о том, что начальство, конечно же, будет проявлять повышенный интерес к этому делу — все-таки телевидение, слишком велик риск огласки, — о том, что наверняка на них натравят депутатов-правозащитников, о том, что им будут звонить и давить со всех сторон, и прочее, и прочее…
— Ну, — напряглась Надежда, — мне кажется, надо присмотреться к этому любовному треугольнику, там эта Сохова замутила сразу с двумя, так что могли быть эксцессы. (Костов скучно взирал на нее, подперев щеку рукой, и думал: «Романтическая натура, е-кэ-лэ-мэ-нэ… Бабам повсюду любовь мерещится…», но терпеливо внимал.) В разгар ссоры, которую из квартиры слышали практически все гости, она сама могла помочь ему прыгнуть с балкона…
— Хрупкая девушка? Как ты себе это представляешь? — подало голос начальство.
— Ну, Лосский был набравшись очень прилично, вот и эксперты подтверждают, — проговорила после паузы Надежда.
— Так ведь и Сохова приняла немало, судя по рассказам очевидцев, — заметил Костов. — Все равно он сильнее. И потом, ей же всего лет двадцать, как сказала эта Соловей…
— Ну, не знаю, — примолкла напарница. — Чужая душа — потемки. А по-вашему, если двадцать лет, значит, и мужика прибить не способна… Был же там в квартире второй любовник — этот Абдулов, автор «Вызова времени». Он, как говорят, через какое-то время тоже покинул общество — ушел в одиночестве, когда Лосский еще не вернулся. Он, похоже, после той ссоры с Соховой в квартиру вообще не возвратился, зато позже обнаружился на газоне в мертвом виде.
— Гадание это на кофейной гуще, — подытожил рассуждения Надежды Костов. — В общем, так: звони по свидетелям, езжай в «Останкино» или там куда угодно и опрашивай всех как можно подробнее — кто, когда, во сколько входил-выходил из квартиры, кто когда последним видел Лосского, кто чего говорил и так далее…
Задание Костов дал такое, что впору троим оперативникам загрузиться, но Надежда была в их конторе на новенького, и хитрый Костов пользовался тем, что девушке это невдомек. «Ничего, девка молодая, пусть поработает», — рассуждал он.