Чтение онлайн

Первая слеза осторожно протекла из левого глаза, оставив на щеке мокрую дорожку. Старт был дан, и через секунды по щекам струились уже две полноводные реки.

— Доча, ты что?! — изумилась мама.

— Daria, qu’est-ce qui t’arrive? — занервничал Гийом.

— Да я… Да вы… Да блин, — только и смогла выдавить я.

Тут начался настоящий водопад. Вот ведь проклятые гормоны! Я размазывала тушь по лицу, утирала нос рукавом, отчаянно трясла подбородком, хватала ртом воздух, стараясь что-то сказать. Но поскольку из меня вырывались только рыдания и никто ничего не мог понять, единственным решением было сесть в ближайшем кафе, попросить воды и ждать.

Через десять минут рыдания пошли на спад. Мама пила кофе, не спуская с меня озабоченного взгляда; Гийом смотрел в окно, нервно вертя между пальцами картонную подставку под стакан. Я чувствовала себя ужасно, просто ужасно. Испортила всем вечер. И главное, из-за чего! Потому что не могла решить, как подниматься на холм. Они оба подумают, что я истеричка. Причем мама, конечно, решит, что мою нервную систему расшатал Гийом, а он будет думать, что во всем виновата наследственность.

— Ну, ты чего, доча? — Мама осторожно погладила мою руку.

— Да вы меня замучили со своими разборками, — всхлипывая, заговорила я, — направо идти, налево… Как будто так сложно самим между собой разобраться!

— Господи, ерунда какая! И из-за этого ты расплакалась? Да мне вообще никакой разницы нет, в какую сторону идти! Let’s go where you want, Guillaume!

— Oh no, let’s go where YOU want, Helena! [20] — поспешил сгалантничать Гийом. И я заревела еще громче.

Мы вернулись домой. Эстрогеновый бум миновал, и я уже с удивлением вспоминала ход мыслей, доведших меня до истерики. Всего-то надо было выбрать, куда повернуть: направо никто не собирался рубить мне голову, налево не грозили отобрать коня. В глубине души я была на стороне Гийома, и это меня радовало: в определенном возрасте, говорят, мнение мужчины для девушки должно стать важнее мнения матери. В конце концов, он лучше знает Париж, и маме стоило бы довериться его топографическому чутью.

Оставив маму паковать чемодан, я скользнула в соседнюю комнату, где уединился Гийом. Наверно, он переживает. Надо его поддержать, сказать, что я на его стороне, поблагодарить за терпение и выдержку.

Гийом сидел напротив компьютера с ворохом чеков. Чеки для него как четки — перебирая их, он успокаивается.

— Что делаешь?

— Да вот считаю, сколько мы потратили за поездку по Луаре.

— И сколько? — спросила я, присаживаясь к нему на колени.

— Многовато. Но это того стоило, — улыбнулся он и поцеловал меня. — Ты не помнишь случайно, где мы ели мидий?

— Помню, по дороге в Анжер.

— М-м-м… в том ресторанчике с соломенной кошкой у порога? То-о-чно, — И он вписал «79€» в загадочную экселевскую таблицу, состоящую из множества колонок и граф. — Итого… Твоя мама должна нам на двоих двести восемьдесят шесть евро.

Чтобы не отравлять осмотр замков подсчетами, кто сейчас платит за бензин, кто за обед, а кто за билеты, мы с Гийомом договорились рассчитаться по возвращении. Можно было не сомневаться, что он не потеряет ни одного чека, не забудет ни одного перекуса или дозаправки. И все же до последнего я надеялась, что он просто решит о них не вспоминать. Чуда не случилось.

Я почувствовала, что запас слезной жидкости в моих глазах неиссякаем. На этот раз она собиралась пролиться из-за обиды за маму, которая и так готова была за все и всегда платить, лишь бы нам было весело и хорошо, а в итоге осталась должной. И оттого, что я — пусть мысленно, пусть на минутку — предала ее, посчитав Гийома более правым.

Я слезла с его колен, вышла в коридор, достала из сумки кошелек, а из него — двести девяносто евро и положила на стол перед ним.

— Но это не ты мне должна, а твоя мама — нам, — удивленно возразил он.

— Я за нее заплачу. Это ЕСТЕСТВЕННО. А ей ничего не говори про двести восемьдесят шесть евро, пожалуйста.

— О’кей, если хочешь… Тогда ты мне должна сто сорок три евро. Но я не понимаю, в чем проблема, а судя по твоему лицу, она есть.

Я забрала сто пятьдесят евро купюрами, вытряхнула кармашек с мелочью и стала раскладывать в стопочки разнокалиберные монетки.

— Что ты делаешь?

— Ищу три евро.

— Да ну перестань, что за мелочность! Я их прощаю.

— Это очень щедро, но все-таки возьми.

Я выдвинула вперед неровную башенку из евроцентов. Слезы уже висели на ресницах, готовые катапультироваться. Растить ребенка буду одна! И в эту страну — ни ногой! Потому что если когда-нибудь мой подросший ребенок станет подсчитывать, сколько я ему за что должна, то для меня это будет безусловное родительское фиаско. И поздно будет объяснять себе потом, что это европейское воспитание.

Я уехала без объяснений, а на следующий день, согласно утвержденной стратегии, объявила Гиойму по телефону, что между нами все кончено. Таков был план. Но эстроген делал мои реакции молниеносными, выражения — крепкими, а действия — заведомо оправданными, так что объяснение у нас все-таки состоялось. Ночью, под одеялом, громким шепотом, чтобы не слышала спящая в соседней комнате мама.

— Что случилось? Я ничего не понимаю! — завозмущался Гийом, когда я скинула с себя его ладонь, игриво ползущую от правого плеча к бедру. — Ты весь вечер просидела будто воды в рот набрав! Что я сделал не так?!

Нет, он действительно не понимает. Над этим как-то даже неудобно смеяться.

— Если бы твои родители приехали в Москву, мне было бы приятно их пригласить в ресторан или в поездку по Золотому кольцу. И я уж точно не стала бы потом высчитывать, сколько они мне должны, — прошипела я.

— Но мы же договаривались сразу! — изумленно возразил он.

Я молчала.

— Дарья, это невозможно! Ты говоришь: да, поступим так… я соглашаюсь, а потом оказывается, что так поступать не надо было… Я в растерянности, я не знаю, каким твоим словам верить!

Вот где сказывается недостаток чтения художественной литературы, особенно ее обширного сентименталистского корпуса, для которого больше других постарались именно французские авторы. Ну что тут скажешь… Да, я хочу, чтобы все шло само собой, чтобы земная пыль не касалась моих ступней, а бытовые вопросы решались без моего участия. Ну и что такого? Я же женщина, все женщины этого хотят. И еще они часто говорят «да» вместо «нет» и наоборот. И меняют мнение несколько раз на дню. И плачут без причины…

— Дарья! Поговори со мной!

— Мы все равно не можем договориться.

— Хорошо, как я, по-твоему, должен был поступить?

— Ты правда хочешь знать? В идеале ты должен был бы пригласить свою девушку и ее маму провести выходные в долине Луары и сделать так, чтобы они ни о чем не беспокоились.

— Но я не Рокфеллер, как ты не понимаешь?!

Я резко повернулась:

— Да я прекрасно знаю, что ты бедный, несчастный вчерашний студент! Господи, как мне надоело тебе объяснять. У тебя один культурный код, у меня — другой. Мы друг друга не понимаем.