Чтение онлайн

Я испуганно помотала головой.

— Пока не хочет, а ну как захочет! У беременных это часто бывает.

— На этот случай придуманы станции придорожного обслуживания. Вот как раз одна такая в трехстах метрах. Так что если кто-то хочет писать, — Гийом повысил голос, — или поменяться местами, то это самое время и место.

Мы чудом добрались до Парижа живыми. Во избежание неурядиц мы решили разоружить маму — отобрали у нее истекшие права и опасную купюру в пятьсот евро, пообещав ее разменять. Мне пришлось приютить ее во внутреннем кармане джинсов, потому что Гийом боялся носить ее в кошельке и требовал избавиться от нее как можно скорее. Подходящий случай представился, когда надо было покупать билеты на поезд в Прованс — это был первый и единственный раз, когда мы радовались, что железнодорожные билеты во Франции дорогие и за них не грех расплатиться крупной купюрой. Выпив бургундского для храбрости, мы обратились в информационный офис на Аустерлицком вокзале, занимающийся выпиской билетов на сложносочиненные маршруты, которые нельзя выбить в автоматическом терминале.

— Три билета до Экса, пожалуйста, — сказал Гийом улыбающемуся юноше за информационной стойкой.

Юноша перестал улыбаться и укоризненно продекламировал:

— Мсье, билеты можно купить через автоматический терминал, мы здесь лишь для того, чтобы давать информацию по маршрутам и разрешать нестандартные ситуации.

— У нас как раз такая ситуация, — понизив голос, сообщил Гийом и положил перед ним пятьсот евро.

— Оба-на! — С юноши в момент слетело все чиновничье высокомерие, а уши от удивления непроизвольно отъехали к затылку. — Она что, настоящая?!

— Ага.

— Черт, я такую в жизни не видел, не то что в руках не держал! Откуда она у вас?

— Она, — Гийом скосил глаза в мою сторону, — из России.

— А-а-а… — протянул парень, смерив меня взглядом. — Тогда понятно. Что… — он сглотнул, — что вы с ЭТИМ хотите сделать?

— Разменять. — Гийом смотрел ему в глаза, как дон Карлеоне, отдающий вассалу приказ взорвать неугодную пиццерию.

— Ага, конечно, разменять… Мать моя женщина! А можно я ребятам покажу? Обещаю, трогать никому не дам!

Гийом милостиво кивнул. Парень подхватил купюру за края двумя пальцами и на вытянутых руках, как выстиранную простынку, понес в кулуары. Через полминуты любопытные коллеги стали высовывать головы в дверной проем и рыскать глазами по нетерпеливой очереди. Гийом отступил на полшага и предательски показывал на меня пальцем.

Парень, сияя идиотской улыбкой, вынес купюру обратно:

— Спасибо! Теперь меня будут звать «Чувак, державший в руках пятьсот евро»! — Тут улыбка сползла с его лица, и там вновь появилось непроницаемое чиновничье безразличие. — Но разменять ее мы не можем. У нас нет ультрафиолетового аппарата, чтобы проверить ее подлинность.

— Значит, вы сами не верите, что держали в руках пятьсот евро? — попытался Гийом воздействовать на его эго.

— Я — верю. Но проверить не могу. Но если вас утешит, я всегда буду помнить о ней как о настоящей! — пылко заверил он. — Привет России!

Очередь почтительно расступилась, пропуская нас к выходу.

Маме я выдала пять сотенных банкнот из личных запасов, а неразменные пятьсот евро попросила ее положить мне в Москве на карточку. В районном филиале банка при виде этой купюры в руках скромного вида женщины, экипированной яйценоской и пакетом с овощами, никто не охнул и не пал ниц. Думаю, многие соотечественники удивились бы, узнав, что дензнаков достоинством в тысячу и более евро просто не существует в природе. Хотя их бы стоило напечатать специально для расчетов на территории РФ.

От жилищных условий Гийома обладательница банкноты в пятьсот евро, естественно, пришла в ужас. Равно как и от того, что будущий отец ее внучки может закрыть дверь на замок, который не открывается ее ключом, перепутать место встречи, купить маринованные огурцы вместо свежих и не знать адреса дежурной аптеки. Гуляя по залам Лувра, попивая кофе на террасе кафе, втискиваясь с сумками в лифт, по размерам похожий на стенной шкаф, загружая чемоданы в такси, она вставляла фразы, из которых только глухой не сделал бы вывод: мама благодарит бога за то, что я не собираюсь связывать жизнь с этим Пьером Ришаром.

«Давай купим эти помидорчики! Ну и что, что дорогие? Когда это ты стала экономить на еде? Да он тебя просто в черном теле держит!»

«Все-таки Сезанн гениально прочувствовал синий цвет. Надо с малолетства приучать ребенка к прекрасному, слышишь? Может, тогда наши гены победят».

«А Гийом знает, кто такой Антуан Ватто? Ах да, он же даже не знает, кто такой Александр Дюма…»

«Конечно, беременная девушка и ее престарелая мать должны на себе таскать чемоданы! Работает, говоришь? Все работают! По случаю нашего отъезда можно было бы взять выходной».

Апофеозом было, конечно: «Да я вообще притащилась в этот Париж только потому, что боялась оставлять тебя с ним одну в таком положении!»

Гийом отвечал маме взаимностью, хотя переносил антипатию молча. По его редким политкорректным замечаниям я понимала, что: а) он удивлен, как мама вообще получила водительские права; б) он теперь знает, в кого я такая скандальная; в) мамина привычка рано вставать и все успевать его достала.

Холодная война длилась уже целую неделю, но ее единственной жертвой была я, стоявшая на языковом барьере между враждующими сторонами.

В последний вечер мы отправились на Монмартр — холм художников, увенчанный собором Сакре-Кёр. Цели всех троих совпадали — мы хотели увидеть панораму Парижа со ступеней храма и найти купажиста, который за минуту вырезает портреты туристов из черной бумаги. Но в методах достижения мама и Гийом никак не могли сойтись: Гийом говорил, что подниматься на холм быстрее и живописнее по восточному склону, а мама хотела увидеть кабаре «У ловкого кролика», где спасались от голода Пикассо с Тулуз-Лотреком, а Верлен и Аполлинер черпали вдохновение под пышными юбками танцовщиц канкана, — оно, по ее твердому убеждению, подкрепленному путеводителем, находилось на западном склоне.

Договориться они не могли во многом потому, что держали между собой дистанцию десять метров: каждый бубнил себе под нос аргументы в пользу выбранного пути. Реплики и с той и с другой стороны имели целью исключительно мои уши. Я поняла это, когда увидела, что ни мама, ни Гийом не ждут перевода, который я исправно осуществляла в обе стороны, стараясь не запутаться в последовательности. Я замолчала, не закончив переводить очередную фразу. Эти двое бессовестно надо мной издеваются. Они не пытаются договориться между собой — они пытаются доказать мне, что другой не прав. Им вовсе не хочется искать общий язык. Это мне хочется, чтобы они его нашли.

Я подняла голову и стала пристально смотреть на небо: слезы наполнили глаза, надо было любой ценой удержать их. Потом — я знаю — их не остановишь. Они будут литься весь вечер, даже когда я в уме досчитаю до ста и вспомню все мантры, когда кончатся бумажные платочки, которыми полны карманы Гийома, когда мама начнет снова говорить по-английски, демонстрируя всю мощь отечественной дипломатии…

Такая, казалось бы, мелочь — решить, каким путем пройти несколько сотен метров, но в этом контексте она приобрела экзистенциальные масштабы. Я должна была выбрать. И вовсе не между западным склоном или восточным — между мамой и Гийомом. Их латентное противостояние достигло кульминации здесь, у подножия Монмартра, у щита с картой квартала. Они не оставляли мне шанса на вежливые экивоки. Вопрос стоял ребром: или он, или она.