Чтение онлайн

Увы, «курица простая, целая, в коже» больше не водится на полках европейских супермаркетов; там теперь живут ее облагороженные производные — нежнейшие филе, розовые ножки, остренькие крылышки до того аппетитного вида, что хочется съесть их сырыми.

Мы все-таки наполнили тележку заморскими разносолами и пристроились в очередь к кассе. Неулыбчивая девушка пробила наш заказ, состоящий большей частью из сыра и вина, и на экране высветилась сумма 53,58. Вот тут-то и настал час блеснуть нашими нефтедолларами или, точнее, газоевро. Мама, недолго думая, протянула кассирше пятисотенную купюру… По очереди прокатился испуганный: «Ох!» Кассирша непроизвольно открыла рот и отдернула протянутую было руку. Соседние очереди обернулись на нас, а вторая кассирша надела очки и подалась вперед, чтобы получше нас рассмотреть.

Тут нужно сказать, что в цивилизованной Европе наличные деньги, как и «курицы простые, целые, в коже», почти перевелись, уступив в эволюционной борьбе банковским карточкам. Кэш теперь нужен только затем, чтобы оставить чаевые или подать нищему у Лувра (хотя недалек тот час, когда нищие обзаведутся машинками для считывания кредиток). Во всех остальных случаях — в супермаркете, ресторане, кино или прачечной — в ход идет разноцветный пластик. Рядовые граждане не держат в своих кошельках купюры достоинством больше пятидесяти евро, а шанс подержать в руках купюру в пятьсот евро выпадает редкому банковскому служащему.

Иными словами, эффект был примерно такой, как если бы на кассе отечественного магазина мама попыталась рассчитаться дореволюционными банкнотами размером с альбомный лист.

— Но-но-но! — Кассирша опомнилась и загородилась от протянутой купюры крестом из поднятых рук. Выражение ее лица было неумолимо, в нем даже проскальзывало некое оскорбленное благородство, как, наверно, бывает у честных чиновников, когда им предлагают взятку.

Я оттеснила удивленную маму от кассы и быстро сунула кассирше шестьдесят евро комбинацией 20+20+10+10. Это ничуть не смягчило ее сердце: она громко клацала кассовым ящичком, выдавая сдачу, бубнила себе под нос какие-то французские грубости (которые, правда, звучали стихами) и, пока мы, пристыженные, волокли пакеты к выходу, громко пересказывала инцидент охраннику через весь торговый зал.

По дороге домой я объяснила маме ситуацию с наличными. Она была потрясена и оставшиеся до отъезда дни часто ни с того ни с сего восклицала: «Дикий народ!» Иногда ей достаточно было произнести эту присказку под нос, а иногда нужно было подтверждение — тогда она дергала меня за рукав и заглядывала в глаза со словами: «Ну дикий же народ ведь?» — «Да, мама, дикий, — покорно соглашалась я. — Ты бы еще видела, как Гийоша замораживает хлеб».

Через пару дней мы арендовали машину: маме непременно хотелось использовать истекающие через неделю водительские права, чтобы пошоферить на гладких, как зеркало, европейских шоссе. Путь наш лежал в долину Луары, знаменитую россыпью замков. Мамиными стараниями дорога выдалась долгая и неспокойная, и мы решили отложить осмотр достопримечательностей на следующий день, а ночь провести в тихой деревенской гостинице.

Утром, не желая терять драгоценные минуты, мы погрузились в машину, приняв соломоново решение позавтракать в пути. И за вторым же поворотом наткнулись на очаровательную булочную-кондитерскую в окружении свободных парковочных мест, одно из которых мы немедленно заняли. За одни только эти булочные во Францию можно влюбиться раз и навсегда! Мы разинув рты встали напротив витрины с эклерами, тарталетками, кексами, маффинами, кишами и безе. Немое восхищение сменилось оживленной дискуссией, потому что корзинки с малиной были неотразимы, как, впрочем, и торт с мирабелью, а место в желудке ограничено. Даже обычно решительная и равнодушная к сладостям мама не могла выбрать между миндально-творожным тортом и слоеным паем с начинкой из лимонного конфитюра. Во внезапно повисшей паузе мы услышали, как сзади кто-то громко сглотнул: за нами выстроилась очередь капающих слюной местных жителей, которые тоже хотели побаловаться сдобой солнечным субботним утром. Селяне были необычайно, по-пейзански терпеливы, если учесть аппетитный вид натюрморта за стеклом. Нам стало стыдно, и мы быстро определились. Продавщица собрала сладости в картонную коробку и протянула чек на 9,75 евро. И тут мама, которая шумно настаивала на том, чтобы накормить нас завтраком, порылась в кошельке и — о нет, конечно, не специально, а по недосмотру, ведь десять евро красного цвета, — стала вытягивать из купюр пурпурно-фиолетовые пятьсот евро. Мы с Гийомом заметили это почти одновременно и на разных языках зашептали: «Нет-нет, не надо, только не ее!» Но было уже поздно.

С лица продавщицы сползла дежурная улыбка, по очереди прокатился вздох, седая как лунь старушка прижала к груди багет и одними губами произнесла: «Mon Dieu!» [19] , а мужчина, стоявший в конце выходящей на улицу очереди, довольно бесцеремонно присвистнул.

— Ой, простите, это не то. — Мама стала запихивать злополучную купюру в недра бумажника, сминая непокорные края с перфорацией. — Подождите-подождите… вот это вам! — И она радостно протянула продавщице десять евро.

Та, немного отступив от прилавка, взяла деньги и не глядя дала сдачу. Вряд ли она поняла, что произнесла мама, но она поняла главное: мы — русские. Мы платим в булочной купюрой, номинал которой равен трети ее месячного жалованья. Надо ли говорить, что отъезд нашего невзрачного арендованного «фольксвагена» провожали такими же взглядами, какими когда-то — старт «Востока» с Гагариным на борту.

Мама думала, что деревенские дорожки с их неожиданными поворотами, медлительными старушками и детьми, выпрыгивающими на проезжую часть из ниоткуда, самое сложное испытание для городского водителя. Поэтому она с облегчением вздохнула, когда вырулила на платную автостраду шириной в шесть полос, надежно отгороженную от всех возможных детей и старушек полутораметровым стальным забором. Мама пристроилась в крайнем правом ряду и поехала с приличной для благоразумной дамы с двадцатилетним, пусть и заочным, стажем вождения скоростью шестьдесят километров в час.

— Алена, мы чего-то ждем? — поинтересовался Гийом на втором километре этой автопрогулки.

Мама непонимающе глянула на него в зеркало заднего вида.

— В смысле, почему мы ползем, как улитки, по шоссе, где минимальная скорость — сто километров в час? — объяснил Гийом.

— Мы не ползем — мы не лихачим, — отбрила его мама.

— Но дело в том, что скоростные шоссе для того и построены, чтобы по ним ездить быстро, — мягко продолжал он.

— Юноша, я двадцать лет за рулем.

— Но, видимо, за это время вам не попадались скоростные дороги, — парировал он.

— Правый ряд существует для того, кто не торопится.

— Только не на автотрассах. Здесь «не торопиться» строго запрещено.

— Ты хочешь, чтобы я разогналась до сотни? С беременной дочерью на заднем сиденье? — зловеще уточнила мама, положив ладонь на рычаг передач.

Гийом мгновение раздумывал, действительно ли он такое чудовище или это ему внушили, и утвердительно кивнул. Мама скрипнула зубами, послала мне взгляд, означающий «Я тебе говорила, чтобы ты держалась от него подальше!», и начала бочком перестраиваться в левый ряд.

— Осторожно, грузовик! — заорал Гийом, и мама едва успела дернуть руль вправо, как мимо нас с грохотом пролетел металлический кузов на колесах размером с двухэтажный особняк.

— А-а-а, что ты орешь! — заорала мама, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели.

— Мы могли умереть!

— Мы точно умрем, если ты будешь кричать мне под руку! Ты что, не знаешь, что нельзя нервировать водителя?! — орала мама в лобовое стекло.

— Вы что, не знаете, что нельзя перестраиваться из ряда в ряд на черепашьей скорости!

— Все, останавливаемся, и ты садишься за руль, раз такой умный!

И мама решительно нажала на тормоза.

— Только не это! — воскликнул Гийом в ужасе. — Приблизительное время жизни остановившегося на обочине — две с половиной минуты.

— Господи, какой же ты паникер! Нам не потребуется двух минут, чтобы поменяться местами.

— Я сказал — приблизительное. Нет-нет, останавливаться нельзя, это первое, чему учат на курсах вождения после того, что пешеход всегда прав.

— Бред какой-то. А если кто-то захочет пописать? Вот Даша, например. Доча, ты не хочешь писать?