Чтение онлайн

На факультете заметили: нравится Галине Сережа. В его присутствии девушка громко смеялась, часто гляделась в зеркальце, блистала обширным знанием иностранных языков. А увалень этот, недотепа, ноль внимания на шуструю однокурсницу. Однажды Галя, осерчав на безразличного к ней парня, начала вдруг шумно двигать столами, стульями… К ней подошла Катерина и попросила:

— Тише, пожалуйста, голова уже болит!

И в ответ услышала неожиданное:

— Заткнись, гнида!

Бурное комсомольское собрание было на курсе только по одному поводу: сирота из детского дома Леня, поступивший на факультет журналистики, украл у Олега, соседа по комнате, стипендию нескольких студентов. Леню с позором выгнали с факультета, а одна из однокурсниц, мать которой работала директором комиссионного магазина в Москве, хотела было и вовсе подвести под судьбой Лени черту:

— Я таких из автомата расстреляла бы…

А вот Катя за кражу ее человеческого достоинства никому ничего не сказала и пожалела сироту: ведь у Галины мать неожиданно покончила жизнь самоубийством в тот день, когда девушка 1 сентября пришла домой после первого же учебного дня в МГУ.

Простили Гале на факультете и ее участие в антисоветской демонстрации, устроенной сионистами на площади Маяковского. Мало того, она получила хорошее распределение после окончания факультета — на радио, в редакцию иновещания. «Возможно, в Советском Союзе и были некоторые успехи», так мыслили диссиденты того времени, но на Западе ведь лучше! Там даже воздух курортный, там рай, свобода!

Реальная жизнь Галины на тот момент — комната в центре Москвы, хорошая работа, командировки по всей огромной стране! Мало кому в начале трудовой жизни такая удача выпадает. Но Галя… ох уж эта ее неугомонность и неуправляемость… вдруг по израильской визе улетает из Советского Союза. И для многих из нас следы ее потерялись. Ведь улетел человек фактически на другую планету, о которой мы по тому времени кое-что слышали, но ничего еще толком не знали.

Прошло много лет, и вот Галя за моим столом пьет чай, а я уже знаю из ее прошлых встреч с однокурсницами, что в Риме, где была ее первая пересадка, лишь выйдя на трап самолета, девушка душой уловила, что мир, в который она вдруг попала, вовсе не ее мир. Хотела было шагнуть назад, но стюардесса тонкой рукой закрыла ей возврат на Родину.

На второй день переселенцы в лагере с юмором обсуждали между собой, что писать в заявлении, почему они покинули СССР? Респектабельные доценты медицинских кафедр, элитные пианисты, певцы, получившие в стране бесплатное высшее образование и жилье, пользовавшиеся бесплатной медициной, нагло писали, что в Советском Союзе их преследовали. Каким образом? То и дело, видите ли, кричали им в спину: жид! Прямо целый хор, видите ли, за ними гонялся!

Что было чистокровным враньем, хотя бы потому, что за подобные выкрики в стране жестко наказывали.

Но американцам хотелось в это верить, и они верили, и охотно сажали на свою спину наших обормотов.

Куда делась потом гора этих заявлений, в каком архиве они находятся, чтобы познакомиться с ними? Особенно после того, когда уже знаешь, что таких же великолепных должностей мало кому из них на Западе и в Израиле выпало, и квартир им там никто бесплатно не дал, и десятилетиями жили они потом в съемном жилье, но зато упорно писали своим бывшим друзьям в Советский Союз о том, как превосходно живут там… где нас нет.

Что писал в своей бумаженции Анатолий Алексин, которого у нас печатали куда больше, чем русских писателей? Что писали летчики, певцы, которые потом в Израиле работали дворниками? Что писала моя одноклассница Мира, семья которой имела в центре города немалое подворье с большим количеством комнат в доме, а у папы работа — завскладом по распределению продуктов всем ресторанам города? И мать никогда не работала. Что писала она, как ее, комсорга класса, притесняли?

О чем еще говорили в Риме эти добровольно ставшие бездомными люди, я узнала из выпускаемой в Канаде газеты «INFO» (январь 1998 г., с. 15), опубликовавшей рассказ некоего Саши Бородина «Переходите к водным процедурам»: «Ну, разве можно забыть совершенно гениальную фразу из не менее гениального рассказа „Инструктаж в Риме“, в которой повествуется о событиях двадцатилетней давности, когда в столице осели полчища наших соотечественников, вырвавшихся из „Совка“ по израильским визам и просившихся в США и Канаду. Фраза эта звучит столь же энергично, сколь и кратко: „Американцы не воняют!“».

Оказывается, им в нашей стране все воняло: подъезды, магазины, метро, наши люди… Но жизнь наказала потом этих потребителей, желавших по всему миру иметь лишь права на самое лучшее. Особенно тех, кто поселился в чужих съемных квартирах канадских небоскребов. Здесь уже не кошками подъезды воняли, а из-за скверной вентиляции таким смрадом несло из мусоропроводов, что по длинным коридорам приходилось им пробегать, лишь зажав нос.

Инструктаж в Риме, однако, пришелся по душе не всем иммигрантам. В те дни, когда мы думали, что наша однокурсница гордо шагает по бульварам какой-то очень свободной страны, наша Галя, оказывается, ночевала на вокзале в Риме, подстелив под себя газеты. Она, как и малое число некоторых переселенцев, врать не хотела и сбежала из того лагеря. И целый год потом плакала и ругала себя за то, что покинула страну, именно Советский Союз…

Но жизнь, будто солнышко на небосклоне, зимой и летом крутится по спирали отведенных нам судьбою дней. И голод — не родная мама, потому наша однокурсница оказалась-таки в Израиле, где вдруг выявилось, что еврейка она неполноценная, ибо отец — еврей лишь на половинку, мать и вовсе русская, то есть сразу же столкнулась с расизмом: все блага иудейского государства на мелких и нищих полукровок тут не распространялись. Это тебе не СССР, в котором медицина для всех, образование для всех. В Израиле блага — только для господствующей нации. Остальные — заткнитесь. Не нравится? Еще раз заткнитесь, надо было думать, куда ехали.

По огромному и непомерному самолюбию Гали это был мощный удар. Еврейкой на прародине отца ей стать не позволили. С иудейской точки зрения наша однокурсница была лишь получеловеком. На Израиль, пожалуйста, паши до умопомрачения, но в остальном… что найдут нужным кинуть тебе как подаяние. И даже после смерти — те же неприятности. Полукровок хоронят не на иудейском кладбище, а где-то далеко в пустыне. Где хоронят заодно и всякую живность.

Галина назло подобным устроителям государства поселилась в мусульманской части Иерусалима, вышла замуж за ассирийца. Но… рано или поздно оказалась в Нью-Йорке с маленькой дочерью на руках. Одна. Жить по мусульманским установкам, бесчеловечным по отношению к женщине, тем более, к образованной женщине, видимо, тоже не получилось. Тут гордыня пришла на помощь. Впервые она оказалась полезной.

В Америке тоже жизнь медом не выстилалась. Мыла окна в небоскребах, работала машинисткой за гроши. Печатала тексты на русском языке в НАСА.

При этой информации Галя сразу же поднимает ладонь: нет, проверку в ЦРУ не проходила, специального допуска для работы в НАСА не было, мол, и не нужно было его иметь. Что печатала, не понимала.

В этом коротком тексте Галина соврала, по меньшей мере, два раза.

«Такую проверку, какую нам устроили в ЦРУ, КГБ даже не снилось, — рассказывала, помнится, мне одна жительница Торонто русского происхождения, сына которой взяли на работу в посольство Канады на территории США. — Интересовались даже, как мальчик отнесся к Кубе во время туристической поездки, хотя ребенку было лишь… пять лет. ЦРУ очень боится влияния социалистических идей».