Чтение онлайн

Фраус не сразу приходит в себя от услышанного, скорее замирает с широко распахнутыми глазами, смотря в одну точку, как полоумный, но спустя несколько секунд возвращает самообладание, неловко прочищая горло. И прежде чем он успевает произнести хоть слово, она начинает говорить с тем потускневшем взором, который не раз рвал его сердце в клочья.

– Тебе не кажется, что эти птицы олицетворяют нас с тобой, Самуэля и остальных участников, которым с завтрашнего дня предстоит встретиться на арене, а потом безжалостно и жестоко отбирать жизнь. Мы тоже в клетке, неспособные изменить свою судьбу, что уготовили нам свыше. Мы не можем с тобой улететь за океан, и отправиться в путешествие, как всегда мечтали.

Фраус вздрагивает, хоть старается и не выдать своих ощущений, своей внутренней боли. Конечно, он помнил, об этом нельзя забыть. Он помнил, как ее продрогшее от холода тело билось в истошной конвульсии, пока он терпеливо массировал ее лодыжки и накладывал компрессы на люб, а потом долгие недели сидел подле нее, ухаживая за больной девочкой, которой оставалось несколько лишних дней до окончательной смерти, когда кожа из обжигающе горячей станет холоднее льда и превратится в камень. И она рассказывала ему об удивительных местах и чудесах, которые он никогда не видел. О бескрайних просторах воды соленой на вкус; о землях, покрытых вечной мерзлотой; о местах, где солнце не поднималось на небосвод несколько месяцев, и окрашивалось туманным свечением и миллиардами звезд, опоясывая кольцом ночное небо; о глубоких оазисах в глубине пустынь с чистейшей изумрудной водой, на поверхности которых в сумерках распускались фиолетовые бутоны цветов. Он слушал голос этой нежной, доброй, милой девочки, что обессилено засыпала в его объятиях, даже во сне не перестававшая предаваться мечтам.

– Но, на самом деле, соловей прекрасная птица. Он будет петь для нас в дни печали и радости, горести и счастья, забирая с собой все сожаления и потери, - ее взгляд мгновенно потеплел.
– Когда родители были живы, они говорили, что увидеть соловья равносильно новому рождению. У рода Милославских был прекрасный сад, в котором находились десятки тысяч птиц, а соловей был любимой птицей королевских детей. Может это просто легенды, но мама говорила, что этот сад был настолько огромен, что там могли бы жить несколько сотен человек, можешь себе представить?

– Странно, что птица, которая якобы приносит счастье, тесно связана с проклятым русским родом, от которого пошла вся эта грязь и смертоубийства, а бесконечные вопли обескровленного народа и по сей день расплачивается за деяния своих прародителей. Наверняка, соловей сопровождал эту арию смерти вместе с многотысячным населением, тонущим в мучениях и страданиях.

– Нехорошо с твоей стороны отчитывать меня подобным образом, - тихо вымолвила она, поднимаясь с колен и отряхивая зеленые юбки.
– Пойдем домой?

Это было подло. Он не хотел ее отчитывать, наказывать или тем более выказывать свое недовольство, но злость вырывалась из гортани, прорываясь сквозь слова и звуки. В действительности, Фраусу было наплевать на события прошлого, которое остается прошлым. Ему неинтересны политические распри среди королевских отпрысков, заговоры или ненавистные плевки в сторону падших земель, скорее он презирал тех, кто угнетал бедных людей, которые сполна отплатили человечеству все долги. Да и было ли за что нужно отдавать этот долг? Он никогда не был предан своей родине и, тем более, никогда не считал себя патриотом, потому как дома или места, которое бы можно было бы так обозвать, у него никогда не было. Дея - его дом и родина, а других он не знал, да и если бы представилась такая незаурядная возможность, все равно не стал бы испытывать судьбу. Все его воспоминания строились на ощущениях жара, жажды, боли, усталости, невыносимой скуки, а смерть все не приходила, не пыталась забрать с собой, тогда как с удовольствием встречала на перекрестке множество других невинных душ, дружественно приглашая в свои объятия. А Дея стала его спасением, тросом, по которому получилось взобраться на самую высоту.

– Прости, - извиняющимся тоном выговорил он, - не хотел ничего такого сказать. Это вырвалось. Нет, - заколебался он, - я виноват. Невероятно виноват. Я совершенно не против птицы. Мне стыдно за свои слова, - он глубоко поклонился, и его черные волосы прикрыли его лицо, искаженное страхом.
– Умоляю, прости меня, Дея, - колени его подкосились, и юноша уткнулся лицом в мягкую зеленую ткань, от которой исходил аромат лаванды, крепко охватив девушку руками, бесконечно вымаливая ее прощения судорожным голосом.

– Фраус, прекрати, - пыталась остановить его девушка, неспособная высвободиться из его сильных рук, но он только крепче прижал ее к себе.
– За что мне на тебя злиться? Это же я виновата, что потратила все деньги. Это моя вина, что все так вышло, и ты теперь волочешься по земле. Вставай, ну же, - просила она ему, пытаясь поднять его на ноги, но он мотал головой, как маленький ребенок, не верящий взрослому.

Дея тяжело вздохнула, посмотрев на птицу, с интересом поглядывающую на этих двоих, и Дея, улыбнулась своему пернатому другу, опустившись на землю вместе с Фраусом, приподнимая кончиками пальцев его лицо, и заставляя его посмотреть ей в глаза, мягко трепля его шелковистые волосы.

– Прости меня, ты был прав. Я никудышная напарница, я обязательно исправлюсь, но если сейчас же не встанешь и не скажешь, что конфликта нет, обижусь по-настоящему, и тебе придется после каждой победы преподносить мне еще более дорогой трофей, - Дея говорила это в шутку, но по выражению лица Фрауса, она поняла, что тот принимал ее слова абсолютно серьезно.

– Ты не злишься?
– отчаянно спрашивал он. И от тона, которым он это произнес, Деи захотелось смеяться. Она не удержалась, внутри колотилась неудержимая сила, перед которой не было преград. И она залилась веселым и звонким смехом, отчего в уголках глаз появились слезы, и она находиться в опасной близости от глубокой пропасти. Девушка прижалась ближе к юноше, крепко держась за его кожаный плащ, через который было отчетливо слышно биение его сердца. А если закрыться от всех остальных звуков мира, ослепить глаза, чтобы не был виден свет, мешающий разуму, то можно услышать мелодию и ее сердца, бившегося в точности так же, как и его.

– По-моему, мы идеально подходим друг другу, - все еще смеясь, констатировала она.
– Оба безрассудные, - чуть более тихо произнесла Дея, чувствуя щекой, как ветер играет с ее курчавыми локонами, выбившимися из-под золотистого платка, а на сетчатку глаз падает яркий столбик света, освещая ее нежную кожу. И все же неподдельное, настоящее тепло и нежность исходили от его рук, обвивших ее фигуру в защитный непорочный круг.

– Позвольте выразиться мне немного точнее, - громогласно провозгласил запыхавшийся мальчик, на которого оба подняли удивленно головы, - вы идиоты. Я совершил самую страшную ошибку в своей жизни, когда решил присоединиться к вам, - продолжал декларировать он, параллельно отряхивая видимую только для него пыль с нового голубого сюртука с расшитыми золотом рукавами и бриллиантовыми пуговицами, из-под которого выглядывали острые края белоснежной накрахмаленной рубахи.
– Вы два сапога пара, - одинаковы во всем, что в поступках, что и в рассуждениях. Мне всего двенадцать лет, - Самуэль стукнул себя в грудь, выплевывая фразу им в лицо, словно тем самым надеялся достучаться до их рациональности, - но я куда серьезнее.

– Надо уходить, - шепнула Дея, прислонившись щекой к щеке Фрауса, отчего по его шее поползло приятное внутреннее тепло, - он опять завел свою шарманку. Самуэль стоял долго в отдалении от них, и пусть хотел казаться старше своих юных лет, так и оставался милым ребенком и обиженно кричал об их несуразности на всю торговую улицу, привлекая к себе излишнее внимание, мстя за их злостное безразличие к его персоне. Но в этом тоже был особый плюс, давай кричи и призывай к потехе тех, кто так долго следил за ними. Дея украдкой из-под плеча Фрауса поглядывала в сторону людей, которые прекращали свои беседы и нехотя обращали на них взгляды. Увидеть на главной торговой площади полную команду претендентов на пост Великого Судьи, которые будут участвовать на ринге, и проливать свою кровь, те, кто превзошел человечество по умственной и физической силе, сверхъестественные создания, истинное достижение человеческой эволюции, идеальная форма сознания - неразумно, глупо и фантастично. Но нехотя они смотрели по той причине, что боялись стать зависимыми от их красоты, от идеологической зависимости, которую они будут приносить собой на каждый день Турнира. Дети отталкивали взрослых, проступая вперед, указывая на них пальцами и смотря такими восхищенными от умиления глазами, что их можно было сравнить с сиянием падающих звезд. Солнце отражалось в каштановых волосах мальчика, который снимал с себя белую маску с красными камнями, издалека отсвечивающие, как брусничные ягоды винно-алым оттенком; в шоколадных глазах девочки, мерцающих медным блеском зари, во вздохах и учащенном пульсе, словно они увидели сказочных призраков, героев из обожаемых ими легенд. И там, сквозь толпу, проглядывались глаза тех, кто жаждал их обескровить. Дея заметила, как в близлежащих зданиях мелькнула высокая тень, прикрывающая огненно-красные локоны и бледное лицо, искаженное мрачной и опасной усмешкой, но приковал ее образ девушки по красоте сравнимой с ангельским ликом. Она стояла в тени, но полупрозрачная мгла не скрывала ее образ и, встретившись с ней взглядом, девушка не подумала отворачиваться или посылать таинственные и мистические жесты, смотрела так, как смотрит победитель - прямо и воинственно. И вместе с тем в ней было столько изящества, неуловимой величественности, что пронзают противника в самое сердце, лишают возможности сражаться за то, ради чего готов умереть. Белые волосы, затянутые золотой шнуровкой в высокий хвост спадали мягкой волной до середины спины, развиваясь в косых лучах полуденного солнца. Отблеск рубинового камня полыхнул огнем, и охристо-шафрановые крапинки праздничным хороводом пробежались по белоснежному платью с золотыми обручами на ключице, идеально обрисовывающее все достоинства женского тела, когда незнакомая девушка последовала за своим предшественником вглубь тесного переулка между высокими домами, оставляя Дею со своими мыслями. А еще Дея почувствовала, как по спине между позвонков пробежал холодок, чей-то взор сфокусировался на ее затылке, и девушку инстинктивно оглянулась, рассмотрев серебряный шарик, волчком кружащий в воздухе и мгновенно потускневший и упавший под ноги людям.

Будет лучше, если остальные участники не будут чувствовать в них угрозу, однако же, привлекать к себе внимание и так взволнованных людей не стоило, это могло породить за собой неприятные выговоры со стороны Правительства, да и проводники, которые покинули их накануне торжества, могли вновь оповестить о своем извечном существовании.

– Фраус, - мягко похлопала его по плечам Дея, - ну же, вставай, - она ободряюще улыбнулась ему, поднимая юношу с колен.
– Не сердись на меня, уверена, что ты просто переволновался. Прости, что сбежала из-под твоего надзора, больше не повторится, - она протянула ему руку с выставленным вперед кончиком мизинца, чтобы Фраус принял ее обещание. И после их минутной клятвы, он осторожно поднял клетку и уговорил девушку отдать ему и сумки, что небрежно весели у нее на спине. Буйствовавший и все еще негодующий Самуэль угрюмо шел позади них, не проронив ни слова об их покупке, хотя Дея была более чем уверена, что он для вида надел на себя недобродушную маску и втайне радуется и заново прокручивает в своих мыслях момент, когда они с Фраусом поклонились ему, прося прощения. Самуэль странный мальчик, как для одного из кандидата, так и для человека. Он часами мог просиживаться в горячей ванне и всегда безупречно выглядел. Лицо его всегда оставалось свежим и бодрым, и даже после пережитых тяжелых часов, когда они находились на предварительном отборном туре в сердце подземных катакомб Шанхая, где содержали Омега различных классов, ни один мускул на его лице не дрогнул, даже когда перед ним разорвало на куски несколько мужчин старше его по возрасту и крупнее по физическим данным. И потом, уже по прибытии в столицу, он долгие часы проводил у зеркала, все смачивая белое вафельное полотенце в кипятке, осторожно прикладывая к лицу ткань и оттирая остатки крови погибших. И может от того его любовь к ортодоксальной чистоте, что он хотел стереть с себя все мерзость и грязь смерти, блуждающей по миру, изничтожить мельчайшие атомы и снять кожу от кончика правой брови до губ и диагональную полосу по носу, снять с себя, как это делают змеи. И в те минуты, наблюдая за ним, Дея думала, что он жалел, что не был рептилией.