Чтение онлайн

Желтый лист шуршал за оконным стеклом.

— Конечно, было приятно познакомиться с твоим городом и с тобой. Надеюсь, ты не будешь в обиде за то, что произошло между нами?

— Конечно, нет. О чем речь…

— Номер телефона ты записала. Буду рад тебя снова увидеть.

— Да, я тебя тоже. Ты ведь сам понимаешь, что наши случайные отношения ничего серьезного не значат.

— Разумеется. Очень хорошо, что ты понимаешь тоже.

— А как могло быть иначе?

«Я не знаю, в какой точке земли смогу тебя позвать. Вот ты стоишь здесь, сейчас, зверь — это лишь несколько минут. Ты пытаешься уловить во взгляде моем боль, но обо мне ты ничего не знаешь. Зверь, через несколько долгих часов (твой самолет оторвется от земли ввысь, в никуда) наступить ночь. Я закрою двери, задерну шторы и под тусклый свет лампочки в 60 Ватт я увижу тебя. Резкую очерченность твоих скул, горькую складку возле рта, высокий лоб, мужественные черты некрасивого мужского лица, за которым скрывается твердый характер и сильная воля. Знаешь, зачем я останусь одна в ночной тишине? Чтобы снова побыть с тобой — и услышать твой голос в далеком глухом углу любой земли. Я не смогу ни на кого променять тебя, зверь. Снова и снова я стану протягивать руки к пустоте, ведь тебя в комнате больше нет, ты ушел. Я буду биться в ночной пустоте, слыша твой голос. Люди, разлучающие нас… Стая псов, ради выгоды и денег швырнувших меня в твою постель. они уничтожат тебя очень скоро. Ты даже представить не сможешь, как. А знаешь, с чьей помощью? С моей! Меня бросили в твою постель ради больших денег — чтобы уничтожить. Я ничего не смогу сделать, в этом виновата не я. Знаешь, я никогда не была на стороне побежденных. Я никогда не испытывала теплых чувств к людям, потерпевшим провал. Но к тебе я готова идти, зверь, даже если у тебя не останется крыши над головой и не будет денег на кусок черного хлеба. Люди не позволили нам быть с тобой, нас разлучили самым ужасающим, варварским способом — между нами воздвигли стену из бетона, забыв о том, что я человек. И ты, зверь, ты человек — тоже. Нас отняли друг у друга — бросив в пропасть всеобщего отупляющего кошмара больших денег. Будь они прокляты, эти деньги… Я буду слышать в темноте твой голос. Этого у меня никто не смеет отнять. Не посмеют отнять мою боль, зверь, слышишь? И поэтому я приду к тебе! Я найду тебя в любой точке пространства, в мировом океане или на суше, и между нами больше не будет стен. Никто не посмеет отнять нас друг у друга. Ты только подумай, зверь, какая большая земля и сколько на ней домов, огромных, высоких домов, и в них — люди, миллиарды людей, и на этой земле, в скопище этого необъятного муравейника хотя бы на пару часов мы нашли друг друга. Разве это не чудо, зверь, что в огромном пространстве мы столкнулись на пару часов, а ведь могли не столкнуться. Я приду к тебе очень скоро, жди. Я еще не знаю, как это будет, только сегодня, в этой комнате, я начала свой путь. Однажды где-то в каком-то из городов я распахну двери туда, где ты будешь, и скажу:” Здравствуй, зверь!» И осень, плача за окнами, золотым дождем влажных листьев покроет нас, и все вернется на места, как было прежде… И ты подумаешь, что все это уже видел и знал когда-то… Подумай сам, зверь — я хочу, но не могу быть рядом с тобой…»

— Значит, договорились?

— Счастливо! (зверь, все знаю)

— Скоро увидимся? (попробуй скажи нет!)

— Скоро (зверь, все знаю)

— (Знаешь — что?)

— Как листья шуршат по стеклу.

— Но ты придешь? Ты сама обещала — придешь и скажешь то, что давно хотела сказать?

— Здравствуй, зверь! Отворю дверь в комнату. Тебя там не будет. Там никого не будет, зверь, меня — тоже. Только ночь желтыми листьями постучит в окно.

— И все вернется?

— Кто знает…

С моря ветер принес холод. Против него не помогала даже куртка. Из спальни вынесли мебель, забыв снять занавеску. Будто фата на несостоявшейся свадьбе, развевалась светлая ткань на ветру. Долгое время был слышен лишь стон и тихий шелест. С моря пришел холод и когда-то уютный дом стал отчужденным и неродным.

Несколько дней назад я шла в последний раз по этим комнатам, из которых уже вынесли мебель. Дачу давно продали, но новые хозяева, прежде чем заселиться, разрешили мне пройтись в последний раз и попрощаться. Я и прощалась. Я помнила каждую черточку на стене, каждую трещинку пола, могла описать любой день по часам, прожитый здесь. Но дача мне никогда не принадлежала. Она была собственностью родителей моего мужа. Перед отъездом ее продали, как и квартиру в городе. Я вернулась домой. За несколько дней до отъезда в семье своего мужа я стала чужой.

Может, маленькая странность, но на день прощания я заказала портнихе новое, ужасно дорогое платье. Лопни, но держи фасон… Мне нравилась Одесса, но вот однажды пришел день, и я осталась только с ней. Одна. Еще осталось одиночество. Несказанное и смешное. Оно входило ко мне так, будто давно жило в моем доме, днем прячась в штукатурке растрескавшихся панелей, а поздней ночью, совершая запоздалый рейд на затихшую жилплощадь. Оно было повсюду: в фотографиях на стене, в обивке дивана, почерневших от времени обоях, в посуде из буфета, в потолке, покрытом трещинами от нехватки денег на ремонт, в моих платьях. Стоило остановиться посреди комнаты с вытянутыми руками, и сжатые пальцы касались вечность. Странное чувство стало чем-то вроде домашнего животного — оно находилось в карманах халата и даже в закипевшем чайнике на кухне. Мы подружились. Все-таки двое — уже лучше. Я и одиночество. Больше у меня никого не было.

Это не значит, что никто не звонил и никто не приходил. В день прощания телефон с утра до вечера надрывался от крика, а дверь квартиры сотрясалась от постоянных открытий и закрытий: толпы друзей, знакомых, знакомых друзей затаптывали давно не мытый пол. Главное событие недели принесло мне что-то вроде славы. Я постоянно варила кофе и делала бутерброды — на большее не хватало ни времени, ни сил, и улыбалась. Улыбалась, как проклятая, всем. Я даже накрасила губы. Правда, делала это долго. Руки дрожали и губы не хотели складываться в улыбку. Мой муж уезжал в Израиль. Навсегда. Что уж тут…

Слишком много было гостей. Нас не оставляли наедине. Я ненавижу прощания. Мы не прощались. Муж мой ходил за мной хвостиком и пытался заговорить. Ночью, накануне, я очень долго думала, что сказать, потом решила, что сказать-то нечего. Фактически, он даже не муж. Мы в разводе. Он уезжает, я остаюсь. Детей нет. Что нас связывает? Разве только… Разве только глаза… Чужие глаза ранее любимого человека.

Любимого и единственного человека. Сказка закончилась в один день. Меня поставила в известность свекровь.

— Знаешь, лапочка, мы уезжаем.

— Кто это мы?

— Как, ну все! Ты с мужем, мы и т. д.

— Я не поеду.

— Ну знаешь, дорогая, это несерьезно.

И начались уговоры. Уговаривали меня все. Самым страшным козырем стал язык. Я ведь знала английский в совершенстве. «Тебе сам Бог велит ехать из этой проклятой страны!» — это был самый мягкий их довод. Бог… В ящике моего письменного стола лежала маленькая иконка в серебряной оправе, доставшаяся мне в наследство от бабушки. Я не выставляла ее напоказ. Лицо Бога было темным. Суровое, красивое лицо. В первое время мне приходилось тяжело. Днем я защищалась. Ночью я хватала эту иконку и кричала:» Ты, справедливый и милосердный! Я-то чем виновата?! Я люблю его Господи! Сохрани!» Бог смотрел на меня осуждающе и прямо. Вскоре я перестала его звать. Стали чужими улицы, дома. Каждый день я с утра ловила раньше родной взгляд с вечным вопросом:» Это неправда, да? Они всё врут! Ты не уезжаешь. Ты же не можешь вот так…» Его глаза опускались вниз и он стал меня избегать. Так я перестала быть любимой. Каждый день я шла по городу и твердила:” Ладно. Допустим, я уеду. Что дальше?» То, что дальше, казалось мне темным и страшным. И в душе моей внутренний голос твердил, что никогда я не уеду. Никогда. И, собственно, никуда.

А потом привыкла к мысли. Самолет улетел на следующий день. Я прижалась к решетке в аэропорту. Какой-то мужчина подошел ко мне и спросил с явным кавказским акцентом: «Кого встречаешь, красавица?» Я обернулась. Посмотрев в мои глаза, он отступил, прошептал:” Простите”. И быстро удалился прочь. Я усмехнулась:” Людей пугаешь, чучело”. И села в подъехавший автобус. Только бутылки из-под шампанского. Забытое в спешке одеяло, пустой флакон из-под французского одеколона. Ночь. И всё. Всё, прощай. Хватит. Всё кончено. Никто не имеет права держать…” Я больше не твоя, отпусти…”. Что же это такое? Кто же я? Одинокая женщина. Я — одинокая! Как смешно! Нет, это просто не может быть правдой! Я не хочу! Я не…

И мы поддерживали друг друга. Мы гуляли по городу, сидели на скамейках бульвара. Иногда позволяли себе мороженое. Посещали знакомых. Тратили деньги, которые мне оставили. Мы стали самой модной и красивой парой. Мы… Я и одиночество. Два самых близких, родственных существа. Мы ждали звонка, письма, возвращения. Чего только не ждали. Но не было ни того, ни другого, ни третьего. И с каждым днем все сужалось липкое ощущение безысходности и тоски. Так мечешься между четырех стен, зовешь, кричишь, просишь кого-то помочь. А толпы людей проходят мимо, отпуская на ходу заученные улыбки. И тогда опускается ночь. звуки ее наполняют твое сердце новой тоской. Ночью чувства сильнее. Ты одна в мире, одна во вселенной, одна… Кругами — лишь психологические лозунги о добре и политическо-нравственное оправдание эмиграции. Ты начинаешь сомневаться в том, что когда-то все в твоей жизни было не так. Неужели все стало выдуманным: и ощущение любви, дружеского плеча рядом, и такой неосознанный полет счастья…

Но вот окно, а вот комната, в которой, кроме тебя, никого нет. А вот и одиночество. В темной комнате прислоняется вместе с тобой к оконному стеклу (твой единственный друг), и ты не можешь плакать, только неслышно клянешь Бога и просишь помощи — у него же. А темная икона с лицом популярного святого мученика смотрит на тебя осуждающе и сурово. И ты понимаешь, что это и есть жизнь. А еще есть ночь, которую никто у тебя не отнимет. Ночь, где можно пригреть на коленях домашнего зверя по имени «крест судьбы».

Билеты были распроданы за два дня. Красочными афишами заклеили весь город. Быстрая продажа билетов на два спектакля стала приятной неожиданностью не только для администрации театра, но и для гастрольного директора труппы. Маленький профинциальный городок не входил в первоначальный гастрольный план. Но из-за технических неполадок директор решил остановиться в нем на два дня, благо находился городок по пути к следующему пункту маршрута.

Когда поезд, замедлив ход, приблизился к новостройкам — стандартному пейзажу любого города, она подумала, что забыла точное название. Что такое город в жизни артиста? Всего лишь зрительный зал и маленькая точка на карте. И еще — случайность. Наверное, больше всего — случайность.