Чтение онлайн

Но она не умерла. Она чудом избежала аварии. Это означало, что в ее жизни еще есть смысл. Она даже знала, какой. Он позвонит. Он обязательно ей позвонит! Все, что произошло, означало, что у них прекрасные отношения! Ради этих отношений кто-то там, свыше, ее спас, ради этого ей оставили жизнь. Эти мысли вернули радостное расположение духа. Отдышавшись, она завела двигатель и медленно поехала домой. Счастье никуда не ушло. Счастье было таким же сильным, только стало несколько ровнее, что ли…

Она ничего не знала о том, что, высадив ее у стоянки ресторана, он проехал один квартал, припарковался у обочины, а затем навсегда удалил из мобильника номер ее телефона. Он всегда удалял ненужные женские номера — тех, с кем уже переспал.

Наконец, около половины четвертого ночи, он уснул. Поерзал на животике, перекатывая головку и маленькие ножки в чистых ползунках. Потянул край простыни и устроился поудобней, подложив ручку под щеку. Влажные от пота волосы прилипли ко лбу. Дыхание стало ровным, спокойным. Малыш заснул.

Она нагнулась над кроваткой. Поправила смятый край простыни. Натянула одеяло до подбородка и подогнула с краем, чтобы уберечь от прохлады. Потом вытерла рукой со лба пот. Малыш теперь широко раскинул ручки, вытянулся на спинке и только изредка по его спокойному личику пробегала беглая судорога — легкая тень оставшейся боли, и еще малыш немножко всхлипывал во сне. В первый раз ее до безумия напугал этот всхлип, но потом, успокоившись, она сказала себе, что это нормальное. Естественное явление, что так и должно быть после истерики, которая длилась не один час, что сон — лучшее лекарство и все пройдет, потому, что все плохое проходит, и у младенцев свой собственный, очень сильный ангел-хранитель, свой собственный Бог…. Разумные доводы успокаивали ее (а ей казалось: ничто и никогда не сможет ее успокоить), и только каждый раз, когда малыш всхлипывал во сне, она легонько гладила его по головке, по ручкам, и очень тихо шептала:

— Спи спокойно, малыш, мама рядом.

Наконец всхлипывания прекратились — сон здорового младенца вступил в свои права. Тяжело разгибая затекшую спину, она прислонилась лбом к изголовья кроватки. Еще одна ночь позади. Будильник на тумбочке показывал сорок три минуты четвертого. Позади несколько часов бесконечной истерики, крика, от которого ей самой хотелось кричать. Она вспомнила крик — яростный, протестующий вопль бесконечной внутренней боли, вспомнила, как еще несколько часов назад она носила малыша на руках и жарко молилась всем существующим в мире Богам, чтобы хотя бы на одно мгновение ушла из его тельца боль и прекратилась эта страшная пытка… Чтобы Бог или дьявол, или кто там есть еще, послали ей страдания, все страдания мира — только ей одной и чтобы любой ценой (пусть даже своей жизнью) она смогла бы успокоить орущего малыша…. Как горько, больно и страстно молилась, отмеривая бесконечные шаги по ночной комнате. Но все боги мира молчали, а малыш продолжал орать. А остатки разума (те, которые еще не успели покрыться кровоточащей пеленой отчаяния и маячили где-то позади, подавая слабый сигнал) говорили, что зубы — самая отвратительная на земле вещь, человеческий орган, словно специально созданный для того, чтобы в любом возрасте причинять мучительные страдания. Все было просто: у ребенка шли зубы и ее девятимесячный малыш орал третью ночь подряд…. И еще по вечерам у него немного поднималась температура.

Ее тело болело, словно все молотилки мира запросто прошлись по ее костям. Ей казалось: человек просто не может существовать на подобном пределе. Сначала она подумала, что не сумеет сдвинуться с места, дать движение затекшим мышцам, каждая из которых болела так, словно ее резали ножом. В довершение ко всем прелестям кружилась голова, разламывалась спина. А в воспаленные глаза (казалось) насыпали раскаленный песок и при каждом движении век больно чувствовались острые горячий песчинки. Но с огромным трудом ей все-таки удалось принять вертикальное положение и впервые взглянуть на телефон. На телефон, на который она все время смотрела, особенно большую часть прошедшего вечера…

Желание позвонить было настолько сильным, что она даже положила руку на холодную трубку, а потом — резко отдернула пальцы. Словно прикоснулась к змее. Нет, она не станет сейчас это делать. Она прекрасно знала, что услышит в ответ. Раздраженный, злой голос разбуженной свекрови, которой абсолютно наплевать на то, что у мальчика режутся зубы. Сначала та сделает ей колкое, болезненное замечание — таким ледяным, презрительным, ехидным тоном, который так любила и умела на себя напускать. Потом произнесет длинную тираду о ее беспечности, глупости и эгоизме. Свекрови наплевать, что она не спит уже третью ночь, что от бессонницы, отчаяния и страха за малыша она больна, по-настоящему больна и даже тело болит так, словно ее избили. Что она очень устала, у нее разламывается на две части спина, которая болит с начала беременности и до сего дня — больше года мучительной, изнуряющей боли, что она одна в темной квартире, одна — молодая, неопытная, с малышом на руках, без помощи, без поддержки, с чувством такой растерянности и ужаса, какие не испытывала никогда в жизни. Усталость, и страх, и малыш, который мочит пеленки и бесконечно орет, и она устала от этой тяжелой физической работы (пеленать, переодевать, кормить, пеленать, переодевать, кормить) и от этого бесконечного крика, который просто убивает, ведь ей кажется, что это ее сердце рвется по частям… Разрывается на мелкие кусочки, превращая душу, и мозг, и грудь в болезненную рванную рану. Потом свекровь ей скажет, что ее муж спит, и она, разумеется, не станет его будить, ведь он завтра рано встает на работу и плевать, что она после бессонной ночи встанет еще раньше. Не может же она (в самом деле!) требовать, чтобы ее муж, который работает, находился в этом аду! И свекрови даже в голову не придет, что называет адом нахождение отца в одной комнате с собственным сыном. Он не высыпается, и от крика малыша у него расстраиваются нервы и болит голова, а она — плохая жена и мать, если смеет требовать, чтобы он, ее муж, так страшно мучился. А потом свекровь швырнет трубку. И от услышанного ей станет еще хуже. Она уже точно не сможет заснуть, не сможет даже прилечь. А будет, как в прошлые ночи, бессильно сжимать зубы и кулаки, до самого утра нервными, тяжелыми шагами расхаживая по ночной кухне. Так было несколько дней назад, так продолжалось каждый раз по истечении девяти месяцев жизни малыша. Малыша, на которого его собственный отец смотрел с плохо скрытым равнодушием.

Она не стала звонить, а тяжело рухнула в постель, но в этой постели чувствовала себя, как на раскаленной решетке.

«Я не знал, что дети — это сопли, вонючие пеленки и бесконечные крики по ночам! Наверное, я слишком поспешил с отцовством».

Она ворочалась, вызывая еще более сильную боль в спине, и что-то острое впивалось в бок — пуговица от халата, который не имела сил снять, или обрывок потной скатанной простыни, или просто воспаленный, нервный зуд в коже. Но, ворочаясь, она жестко контролировала свое дыхание, несмотря на боль, чтобы постоянно слышать главный звук: тихое, посапывающее дыхание малыша, по малейшему изменению дыхания готовая вскочить с постели, как по первому зову.

«— Ты опять уходишь?

— Да, ухожу. Знаешь, я доведен до такого состояния, что уже не могу все это видеть!

— Не можешь?

— Разумеется! Я устал. Я не могу не высыпаться каждую ночь, у меня раскалывается голова.

— Но я…

— А при чем тут ты? Ты мать! Возиться с ребенком — твоя прямая обязанность, а я менять ему пеленки и подтирать сопли не должен! Это не мужское дело! И потом, я работаю, а ты сидишь дома и ничего не делаешь…

— Я забочусь о ребенке…

— Возиться с ребенком — ерунда, каждый может, это не в счет! Это женское дело. А мне все это просто действует на нервы! И потом, кого интересует твое здоровье? А я работаю в серьезной фирме, от меня многое зависит, я зарабатываю деньги и не могу себе позволить являться в офис с головной болью и зевать потому, что менял сопляку пеленки. Я ухожу ночевать к маме и буду ночевать у нее до тех пор, пока все это не закончится!

— Закончится — что?

— Ты плохая жена и мать! Если он орет по ночам, виновата только ты! Мне давно говорила об этом мама!

— Она лучше — та, к которой ты отсюда идешь?

— И ты дура — к тому же!».

Она знала — знала, почему свекровь бросит трубку. Потому, что к телефону некого звать, потому, что в двухкомнатной квартире свекрови ночуют только трое: свекровь, ее муж и кошка.

«— Посмотри на себя со стороны! Ты расплылась, стала тушей, под глазами черные круги… Разве ты была такой, когда я с тобой познакомился?

— Я очень устаю.

— Да от чего ты устаешь? Ничего не делаешь, сидишь дома.

— Ты хоть понимаешь, как тяжело ухаживать за маленьким ребенком?

— Не говори ерунды! Это женское дело, все женщины ухаживают — и ничего, живы-здоровы. Ты просто сама себя распустила, стала чучелом… Хоть бы в тренажерный зал сходила… На фитнес там всякий… шейпинг…

— У меня нет времени.

— Да полно у тебя времени! Малый заснет — и иди.

— Как можно оставить малыша одного?!

— А что такого?

— Ты думаешь, что говоришь?

— Да ты просто клуша! Отговариваешься потому, что по натуре ты клуша! А как ты одеваешься? Купила бы себе хотя бы одну новую вещь…

— У нас не так много денег. Я должна тратить деньги на памперсы, одежду, питание малыша, на лекарства…

— Нечего его баловать!

— Я не балую, но что-то он должен есть?

— Могла бы сама кормить!

— Ты знаешь, что у меня пропало молоко!

— Ты ни на что не способна! Моя мама права: ты действительно ни с чем не справляешься! На тебя просто противно смотреть!