Чтение онлайн

Через час в ее гостиничный номер пришел директор. Он был зол и от него пахло коньяком.

— Ты с ним встречалась?

— Встречалась.

— Что он хотел?

— Денег. Ты был прав. Он просил у меня деньги.

— И ты дала?

— Дала.

— Зачем?

— На душе стало противно.

— Ведь все равно пропьет!

— Какая мне разница!

— Ты ведь не богачка! Только начала выпутываться из долгов. Какого черта разбрасывать деньги направо и налево!

— Это тебя не касается!

— Твоя бывшая любовь сделала тебя сентиментальной?

— Возможно.

Замолчали разом. Он знал абсолютно все о повести этой глупой любви.

— Ты его любила? — неожиданно спросил он.

— Любила! Больше, чем кого бы то ни было в жизни!

— И сейчас любишь, да?

Она посмотрела прямо ему в глаза. Ее голос дрогнул:

— Люблю.

— Алла, что с тобой?! Ты сходишь с ума? Или уже сошла? Что происходит? Алла?!

Громыхая колесами, поезд быстро катил в крупный город на берегу известной реки — последний город гастролей перед возвращением в Москву. В купе первого класса сидели двое.

Напротив нее на мягком диване сидел красавец Эдуард. Он был в новом костюме, дорогих ботинках, с можной прической и потягивал из высокого бокала сухое мартини. Вино толкало на рассуждения:

— Я знал, что из тебя выйдет толк! Я тебя люблю. Вот встанем на ноги, заработаем много денег. Мы с тобой теперь никогда не расстанемся. Какая, говоришь, у тебя квартира? Две комнаты? Думаю, на этих гастролях мы очень хорошо заработаем! Я так сильно тебя люблю, правда!

Она молча гипнотизировала его лицо — постоянно, не отрывая взгляда. Удивительно радостно, весело, светло, как не было уже много-много лет, становилось у нее на душе! Она знала, что жизнь состоит из самых неожиданных поворотов судьбы. Поступала ли она глупо? Какая разница!

Мимо окон поезда проносились бескрайние поля. В ее сердце разливалась бешенная, пьянящая, затапливающая все вокруг на своем пути — радость, радость, радость!

Мы любили друг друга на старой продавленной общежитской кровати и было это очень смешно потому, что отражавшийся в душах наших мир был подобен каплям воска на оклееной обоями стенке. Каждая из точек являлась тончайшей молекулой пустоты. Поверх волос мальчика, горящих ярким солнечным пятном на моей груди, я бросала взгляд на распластанный по полу собственный свитер и неразборчивые удары сердца (по которым я никогда не могла определить принадлежность — его сердце, свое) означали пройденные доли пути. Давая знать, что через несколько минут я протяну руку вниз, ухватив то, что попадется мне сразу, и мальчик поднимет голову, а в его полудетских голубых глазах вспыхнет неоновой рекламой сумрачной улицы незаданный, но уже прочитанный мною вопрос:” Почему?» Вопрос, на который я никогда (у меня не хватит на этосовести) не сумею ответить.

Через час я стану трястись в переполненном автобусе, пустым взгялдом гипнотизируя оконное стекло. Вместо того, чтобы тщательно продумывать очередную наглую ложь, вспомню только нежность кожи юного тела, сияющего любовью и силой, и повторю про себя нараспев «мой мальчик… мой мальчик… мой…». Пока хриплый голос водителя не пробьет ауру любви и тоски прилагательным моей остановки. И дальше будет только чередование цветов, подобно оформлению заштатной дискотеки: глаза мальчика — моя ложь, мальчик-ложь, я — и ложь.

Муж мой как всегда будет собран и сосредоточен. Открывая мне дверь. И бросая что-то неразличимо обычное, скажет в тот момент, когда я остановлюсь возле зеркала:

— А сегодня почему ты так долго?

Я не стану ему отвечать. Меня постепенно прекратит удивлять мысль: почему он до сих пор не выучит весь набор моей лжи. Он не выучит. Все, что связано со мной, его не волнует.

— Звонила моя мать. Спрашивала, не придем ли мы в субботу к ней на обед.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что приду. А ты — нет. Будешь занята на какой-то очередной отработке по физике.

А потом — теплая ванна, обволакивая меня уютом, заставит заново почувствовать свое тело, его форму, запах, цвет, тот удивительный оттенок неповторимости, который придают только очень любимые мужские руки. Проводя ладонью вдоль смуглости бедра или груди тысячи иголок вопьются в кожу — боль прикосновений памятных рук и губ, придающих мне незримое совершенство. И будет заключением — колющая, саднящая боль в области левой груди (словно ржавые маникюрные ножницы — по самую рукоятку). Боль захватит меня, закружит над всем пространством и в бессчетное количество раз я стану думать о том, что лучше — выпить упаковку таблеток, выброситься из окна, перерезать вены бритвой или просто рассказать мальчику правду, а потом размозжить голову о кафель ванной, где оседают крупинки пара и тепла, сотворенные из воды. Это станет чувством обиды и не заживающей потери свободы — все давным-давно прекратило быть жизнью, так непостижимо — прекратило быть жизнью, подминая меня мертвым грузом инквизиторски нерешенный проблем.

— Мы с тобой из одной помойки. Мы должны уважать друг друга.

Что являлось поверхностью? Кто вытаскивал меня на поверхность? Тот, чьими усилиями я была втоптана в самую страшную грязь. Тот, который стал моим мужем. У последней черты, подобрав — одинокую, замерзшую, больную, отравленную ненавистью и злобой, голодную, беспросветную, нищую, доведенную до отчаяния, с которым стираются все краски мира, согласную ради денег — на все. Стать героем мой любой, встреченный на пути. Так стал он, настолько далекий от геройства, насколько далека я была от любви. Он купил то, что ему было нужно. И однажды в одну из самых страшных ночей, выплакивая на груди чудовища пьяные слезы, я лепетала что-то про кусочек маленькой обыкновенной любви под гулкий смех ничего не понимающей, чужой пустоты, подписанной, как приговор — всегда являться моим утром.

Глаза. Добрые ласковые, голубые, заставляющие меня напрочь забыть про утра. Все вращается в меняющем места и обстоятельства колесе. Мне 17, а не ему. Не мне, а ему — 24. Я никогда не помню с ним, сколько мне лет. Словно на самом деле он был первым. В минуту глубокой прерывистой страсти я вдруг услышала от него сокровенную мечту об одной ночи, включающей закат и рассвет, а не обрывочные скрытые часы в разное время суток. Спланированных скрытых часах, вызывающих в глазах моего мальчика такую тоску и такую боль во мне, когда мне удается поймать его взгляд. На очередной лекции он сидит вначале, я — в последнем ряду, и все происходит — как обычно. Он кокетничает с кем-то из однокурсниц, я физически ощущаю его голос и смех, я пью чувство конца, постоянно объясняющее то, что я просто — взбешенная дура. Он смеется, утверждая для меня правду: будущего — нет. Есть прошлое и есть боль. Есть совсем не понятные для него куча моих проблем. Совокупность крутых горных обрывов, подвласных лишь альпинистам. Мальчик не может видеть только меня одну. Даже если очень захочет — так видеть.

После, соблюдая ряд необходимых предосторожностей, я хожу кругами вокруг общежития, ожидая, когда двое его друзей, знающие нашу тайну, уйдут, на час оставляя его одного в комнате. Я хожу кругами, готовая выть от тоски, я пробираюсь тайком, чтобы прижаться к любимой мужской груди и любить, любить без оглядки, забывая об отчаянии, которое ждет меня за углом, любить — и видеть, как загораются огоньки в единственных на свете глазах, самых дорогих на свете, самых любимых…

Ночью, когда блики луны проведут щупальцами по ковру, ощущая спиной спину моего мужа, я стану думать о любимом, представляя, каким счастьем (хотя бы на десять минут_) стало егоп рисутствие рядом. Отвернувшись к стене, чувствуя каждой клеткой отвратительного и ненавистного мне человека, я буду думать о другом и тихонько позову про себя (словно в действительности касаясь шелковистых волос) «мой мальчик… мой любимый мальчик… пожалуйста, прости меня… мой мальчик, прости меня… мой ласковый, нежный, юный. Мальчик с настоящим мужским сердцем, умеющий любить.» Его юность, его руки и глаза, движения неопытного тела — все это живительный бальзам, возрождающий меня к жизни. Мой нежный и ласковый, словно пахнувший медом и молоком, чистотой и силой юношеской любви, маленький герой моей жизни… Я почувствую в себе столько нежности, которая сможет подобно кокону окутать всю его теплую кожу. И сквозь волну восхищения и блаженства будто от скрипа по стеклу я очнусь, чтобы понять, в какой вымышленной реальности нахожусь. Горькая, невыносимая боль заставит очнуться от приступа. Заставляя вспомнить дорогу, по которой я ухожу. Ухожу (навсегда) из связавшего нас института. Муж давным-давно заплатил за диплом. И за жизнь в другой стране, и за билеты, загранпаспорта, визы, навсегда — через три месяца…. И еще — те глаза, глядя в которые, мне придется это сказать. Когда-нибудь придется сказать — все равно, глядя в эти глаза — голубые, ласковые, добрые, обожающие меня. Светлые.

Так будет. Оставляя — несколько последних часов. Оставляя — восхитительный безоблачный мир, созданный для нас двоих, где ничье чужое присутствие не нарушит сияющего спокойствия душ. Мир, в котором мы станем любить друг друга на продавленной общежитской кровати до степени последнего безумия, уводящего — от времени. От нашей любви. Мир, созданный, чтобы разрушить.

И полностью отдавая себе отчет о скором приближении конца, я закрою глаза, чтобы навсегда сохранить в памяти жар и силу крепкого юношеского тела и боль от вывода, что испытания даются самым сильным. В памяти моей словно кадры цветной фотографической пленки сохранится каждый момент, проведенный с моим мальчиком. С мальчиком — которого я любила. Я увезу их с собой. Каждую черту. Каждое мгновение. И выражение глаз. Застывшие кусочки вечности, отраженные в любимых пальцах. В тех, в которых навсегда остались свет и радость — части моей жизни.