Чтение онлайн

– Нет уж, – в свою очередь усмехнулся Бард, – Это ты прежде расскажи за что в опалу попал, воеводы Буркхарда верный оруженосец! В Трелисе с тобой чего приключилось, или после того злополучного похода Его Величество велели-с наказать?

– Да нет, то старая история, еще до моего рождения стряслось, – буркнул старина Сид, –Впрочем – от чего бы и не поведать? Так вот, в прежние времена родичи мои жили в Нордмаре, назывались ярлами Сиддреда, и служили при дворе конунгов Чернобородых из рода Снежного Волка. Конунг Рогвальд Чернобородый даровал ярлам Сиддреда обширные охотничьи угодия вокруг деревни Сильден, что лежит в низовье обок бурга Чернобородых. В ту пору зверья разного вдоль и поперек водилось с избытком, так что Нордмарские мои пращуры промышляли в Сильдене с доброй поживкой и нажитками - живи себе ходко, дуби шкуры да богатей! Но где уж там счастью пройти, когда судьба - поперёк? Вспыхнула в Нордмаре свалка, на конунга Рогвальда пошел с войной могущественный конунг Клана Огня, Хробарг Пламенный – да, тот самый что впоследствии взял себе корону Миртаны и под знаменем Огня объединил королевство, провидением Божьим нареченный Робаром Первым, Святым. В общем, стряслась великая драка, которую Рогвальд, не смотря на отважный отпор, с треском продул. Бург его был сожжен, двор с челядью – побранен и разогнан на все четыре стороны. Бежали из Нордмара и мои пращуры, укрывшись в лесных чащобах Сильдена которые по старому праву им и принадлежали. Жили вроде как вольно, но страхом терзаемые, ибо воцарившийся на Миртанском претсоле Робар старых прав не признавал, а на Сильденскую «вольницу» взирал с большой немилостью и, согласно расхожим слухам, готовил карательный поход, дабы с «вольницей» этой раз и на всегда расквитаться. Велик был страх перед гневом короля и многие стали течь на запад, к подножьям необжитых лысых гор куда и днесь не ступает нога человеческая. Гиблые они, горы эти, гнездовьями свирепых огров и летающих ящеров известны среди народа, и всяк сторонится их. Но король, укрепившись на троне Миртаны, тем временем решил отступиться от своего гнева и, вместо карателей, послал в Сильден знаменосцев, дабы с остатками вольного народа потолковать и богатый этот край окончательно под крыло королевской власти упрятать. Возликовали тогда люди, решив, что миновала их тяжелая чаша государева гнева, засим перед знаменосцами и вельможами Венгардскими согласиедали на любые, даже самые уничижающие уступки - лишь бы миру быть, а не войне и разбою. Так оно и вышло: старое право конунгов Чернобородых разорвали, Сильденскую «вольницу» и дом Сиддреда отменили, самих-же ярлов, лишив придворных привилегий и званий, довольствовали скромным франкелянством, сократив им прежде даже собственную фамилию – с «Сиддреда» до простого «Сид». Таким образом и началась опала супротив Сильденских Сидов, даром что Святого Робара уже почти век как нет на этом свете, а историю брани с конунгом Рогвальдом разве что старики довроде меня памятуют, и то потому что мне об этом в отрочестве все уши прожужжали. Но, вышло что вышло, прошлого не изменить. Такие вот, сударь Бард, раньше пеклись пироги.

– Да уж, пироги королевские до того доведут что и хлеба мужицкого едоку не дадут! – с горькой усмешкой молвил Бард, выслушав историю Сида. – Типичное Венгардийское паскудство, воздавать детям за прегрешения отцов. Я одного только не могу понять: от чего в тебе теперь такая тяга к службе? Корона-то ведь против твоего дома и рода эвон как накривила, а ты ей служить порываешься, кровь за неё лить хочешь, да и себя меж тем попрекаешь что так и не довелось всласть хоругви поносить и государя прославить. Тут, пожалуй, уместнее было бы с короной враждовать нежели служить, а если и служить – то так, без особого рвения, исполняя лишь то обязательство, которое от тебя требует закон. Отслужил - и айда, обратно в свой Сильден по лесам бегать, а королевское знамя – с глаз вон, да из души наружу!

– Молодой ты еще, – усмехнулся Сид по-отечески хлопнув Барда по плечу, – Не понимаешь. Да, корона нас, могучих ярлов Сиддреда, низкими франкелянами сделала, конунга старого да благодетельного в бою уморила - но на то она и корона чтобы над людом владычествовать и дела по вершить своему разумению. Думаешь вольница Сильденская лучше была? Как бы не так: люди со страха себе на погибель в горы бежали, на уметы и сёла шайки бандитские слетались как воронье убивая людей без разбора; порядка не было ни на деревне, ни при городках: каждый жил сам по себе, а какая-же это жизнь - волчья судьбина! Так мне отец говаривал, к горю своему те времена заставший. Потому-то и обрадовались люди королевское знамя завидев, понимали что за ним порядок и примирение на землю придет, ну а то что за порядок надобно чем-то пожертвовать – то так уж наш мир устроен, милсдарь Бард: всякому добру свой труд в уплату, а без труда только лихо бывает и черное зло по углам плодится.

– А почему ярлы эти Сиддреда, предки твои, порядок-то не навели? – спросил Бард, – Ведь сам же говорил, что Сильден их был по праву! Так взяли бы власть в свои руки и людей против короля выставили.

– Во-первых, далеко не весь Сильден а лишь только та его часть, которая к горам Нордмара и бургу конунгов примыкает, – рассудительно молвил Сид, – Земли-же вокруг да около принадлежали другим ярлам, ну и разумеется подданство дома Сиддреда они принимать не желали ни разу. Наоборот, после разгрома конунга Рогвальда, прочие ярлы хором объявили о самостийности, иные-же вовсе попрали старое право и, провозгласив себя наследниками дома Чернобородых - конунгами то бишь, попёрли с огнем на соседей. Какая из этого вышла скверная дрязга памятовал мой покойный дед, мир праху его! Сколько земли сожжено было, сколько люда безвинно погублено, сколько вольных охотников и крестьянских сынов в беженство обращено, сколько от голодного нищенства сгинуло – и не счесть. Дом Сиддреда от этих склок держался подальше, но как мне видится не из-за благородства а от слабости сил, попранных при разгроме Рогвальдова бурга. Так что если бы не король с его миром, то пропадай Сильден и кровь ярлов Сиддрада! Иссохнули-бы все на попранных бранью лугах. Засим, пусть и умалили нас королевским указом, пусть и лишили древних прав с привилегиями, но даровали при этом мир и покой – а этот дар сверх всякой цены, дар за который каждый им вознагражденный обязан службу нести и службой дар этот пуще прежнего оберегать. Так оно заведено, сударь мой Бард. Ведь мы – сиречь часть единого целого, семья мировая под небосводом едиными узами связанная! Господь Бог – небесный наш отец и покровитель, король – отец земной, отчизна – мать, народ и люд – отрок послушный. И как во всякой доме, во всякой семье, на плечах каждого домочадца своя ответственность возлежит, без исполнения которой не бывать согласию. Мы отроки, и долг наш отроческий – верой и правдой служить отцу, слушать его, и глубоко почитать. Мать, родную отчизну – беречь, любить и лелеять пуще собственного живота, окружать всяческой лаской и нежно голубить седое её чело. Богу-же днесь хвалу возносить и на милость его уповая, от любой невзгоды в нем едином защиту искать, ибо нет Бога кроме Бога! От того-то я и желал встать под королевское знамя, милсдарь Бард, что завсегда ищу согласия внутри дома и личным своим примером, службой то бишь, пытаюсь этому согласию подсобить, укрепить его: ибо всякой дом разделившийся сам в себе не устоит, человек-же дом отринувший – погибнет.

Покачав головой Бард было призадумался, но мгновенье спустя поправил сползшую на лоб шляпу и учено возразил:

– Понятны мне чаяния твоего сердца, старина, но узреть в них истину увы – не могу. Почему-же, ты спросишь – а я тут-же отвечу: как человек прошедший через рабство, я превыше всего свободу люблю и ценю. А что такое свобода? Свобода – это ничто иное как отсутствие ограничений: вот, погляди на мои запястья! Видишь шрамы? А они ведь от ограничений - от железных кандалов которые мою свободу телесно сковывали, оковы твердые и жестокие избавиться от которых я только благодаря тебе и смог, любезный мой старый солдат, да и от угрозы которых нынче уж вместе бежим, убегаем, на добрую удачу уповая! Но в мире нашем оковы разные бывают: страшнее телесных оков - путы духовные, узы, сковывающие свободу безо всякого железа. Служба, о которой ты молвил, ровно таким узилищем и является, коль скоро разумный человек вышелушит из неё всю славословную трепотню об отчизне, об отцах и детях, о священном долге и всяком таком пустоплетном обмане. На самом-же деле король, которому ты служишь верой и правдой, использует эту службу для обеспечения лишь только своей личной свободы! Он ведь себя охраняет, о своей свободе печется, жестоко неволя при этом всех остальных, лишая людей наивысшего из всех благ – личной, частной свободы. В по-настоящему справедливом государстве личная свобода должна стоять впереди любой другой благодетели, а коли кто и скажет, что есть благодетель выше свободы - тот будет лжецом, так как не существует благодетели выше, а всякий кто порывается её ограничивает – есть злодеятель, громить которого надо а не слушать!

Ахнул старина Сид и, разинув рот, задумался было что на такую мудрую загогулину ответить, но тут в разговор вступил отец Исгарот:

– Ну-ка скажи мне, музыкант: у кого больше свободы - у тебя или у земляного червя?

– Разумеется у меня!» – выпалил Бард немного смутившийся, не ожидая что старый Маг услышал его с Сидом разговор.

– Взаправду, говоришь? А ведь как бы не так - вот и остался, значит, в дураках! – добродушно захохотал Исгарот. – Но чтобы ты не винил меня в насмешничестве, позволь рассудить сообразно твоей-же собственной мудрости: свобода – это отсутствие любых ограничений, будь то телесных или душевных. Так ведь ты молвил?

– Так, – настороженно согласился Бард

– Ну вот поэтому я и говорю, что земляной червь – гораздо свободнее тебя. Свободнее он и телом, ибо может изогнуть тулово в любую мыслимую сторону и совершенно любым образом, ты-же меж тем ограничен подвижностью собственных жил и суставов, засим и согнуться можешь только лишь строго в определенных местах -и то, с оглядкой на ощущения в изгибаемых членах дабы кости из седловин ненароком не вывернуть и сухожилий тонких не порвать. Но ладно с телесной свободой, ведь и душевно выходит что червь земляной повольнее тебя: вестимо что червь следует куда желает следовать безо всякой оглядки на закон или границы, с червя никто не снимет дорожную пошлину, червь роет любую землю не раздумывая о правах и владениях, да и во век ему не отвечать перед обязательством, обычаем, или каким-нибудь другим, внутренним мороком. Нет у червя семьи, нет дома, общины, нет родины или сословья, да и забот таких нет которыми днесь тяжела доля людская, принужденная в известной мере от свободы отречься. Нет у червя и греха, также как нет добродетели, ибо всё в природе для него суть едино – как не стать ему святым, так и не заделаться проклятым всеми отступником. Оттоль-же и выходит, что если свобода – это воистину отсутствие любых ограничений, то получается, что ты как представитель рода людского, ниже жалкого червя земляного по грязи ползаешь, на брюхе пред ним униженный барахтаешься ибо и четверти его достоинства не имеешь! Ужели таковой ты видишь свободу, сударь мой млодый? Ужели желаешь жить в эдаком скверном царстве, в стране вывернутых наизнанку зеркал где венцом духа и тела, парагоном высшей свободы, идеалом благости будет повсеместно провозглашен бедный земляной червь?

Выслушав ответ отца Исгарота, Бард задумался силясь измыслить толковый ответ, но отец Исгарот отвлекшись продолжил:

– Мудреные-же мы нынче разговоры ведем, государи мои, только полно лясы точить – прибывать лучше-бы ходу! Скоро уж полдень, а до моста еще полные две мили разбитого тракта, поторапливаться надо и побыстрее с дороги к реке свернуть, а то чувствует мое сердце что погоня идет по нашим пятам и, неровен час, скоро нас нагонит!

Бард с Сидом испуганно переглянулись, вовсе забыв о споре.

– Добрый отец, – сказал Сид, утирая шапкой взмокшее лицо, – От чего думаешь что погоня за нами? Коли округу послухать – шума за нашими спинами нет, да и тракт пустует - прохожей живой души за версту не видать!

– А ты поверни свою пустую голову и глянь на восток, авось чего да и разглядишь! – недовольно проворчал Маг. Сид с Бардом мигом повернулись: трепетно дрожащей лентой из-за поросших густым сосняком холмов едва заметно тянулась тонкая струйка дыма, почти что сливаясь с посеревшим от дневной хмари небосводом.

– Охотники костер в горах развели? – предложил Бард. – А может углежоги лес палят?

– Да уж, углежоги! – передразнил его Исгарот, – Это враги проклятые мою Часовню подпалили! На дым смотри лучше, вот он уже и чернеть начал - небось библиотека задалась.

И взаправду, было блеклая дымная лента померкла и сделалась гуще, неся крупные хлопья сажи вперемешку с яркими угольками. Не проронив более ни слова, трое беглецов во всю припустили по тракту.

Миновало чуть за обедник, когда спешно шагающие по окрутевшей дороге путники, поминутно утирая со лба жгучий пот и устало кряхти, наконец-то вышли к обрамленной высокими кряжами прогалине, от которой вел свое начало монастырский мост. Мост этот, вытесанный из окрестных скал в незапамятные времена, являлся единственным подступом к воротам монастыря. Узкой полосой пролегая над мрачной стремниной, на дне которой разливался заросший очеретом старый пруд, мост был сработан таким хитрым образом, что любому врагу замыслившему напасть на горную общину Магов Огня пришлось бы крайне несладко. Не шире четырех человек, полотнище моста замыкалось подвижным пролетом, при нужде убираемым посредством огромной лебедки за стенами, обрывая тем самым прямой подступ к воротам. Разбивать-же осадной лагерь на прогалине подле начала моста было крайне несподручно: с трех сторон нависали крутые и острые как бритва скалы, над тёмным обрывом вечно гулял промозглый северный ветер, да и по узкому, разбитому тракту снабжать войска регулярной провизией получалось не то чтобы с руки. Словом, то был не монастырь а неприступная твердыня, которую человеку ни обойти, ни окружить: либо дрогнуть всем войском на ветру до скончания веков, либо – испив до дна позорную чашу проигрыша, плестись назад тем-же путем, которым явился изначально. Сид и Бард внимательно осматривались, тщетясь разглядеть потайную тропу, которая по словам Исгарота вела через ребристые скалы, мимо пруда, вниз - к устью реки.

Исгарот тем временем притулился у широко пня подле моста и, отложив в сторону посох, немного перевел дыхание. Выудив из путевой сумки склянку с элексиром, он жадно пригубил и, вытерев губы походным носовым платком, обратился к недоумевающим спутникам:

– Воистину великим было бы вольноперство Магов Огня и короткой их мудрость, если бы они не озаботились сокрыть ту тропу, что вы силитесь разглядеть. Для человека постороннего нет другой дороги кроме как на мост или обратно, через кремнеподобные скалы просочиться разве что несомый ветром бесплотный дух, но путь между тем существует! Только вот хранит его особый секрет, замыкают особые чары, которые я мигом для вас отомкну, только бы дух немного перевести, а то ведь…– пожилой Маг огляделся, как показалось любопытному Барду – с тревогой.