Каменная баба
Шрифт:
– Есть сходство.
– Какое?
– Это я помолчу, пожалуй.
– Сам скажу. Такой же высокий и костлявый и так же языком бренчу. А ты еще хотела сказать, такой же бесполезный?
– Типун вам на язык, Иван Герасимыч. Что это вы за меня решаете?
– Слыхали, как отрезала?- обратился он к воображаемому третьему.- Типун на язык! Давно меня так не отбривали. Приехала - порядок наводить... Откуда ты?
– Из Рязанской области.
– Рязанка, значит? И родные твои там?
– Там.
– Мать одна?
– Сестра еще есть. А отца нет, угадали.
– Я догадлив. Мать - библиотекарша?
– Бухгалтер в колхозе.
– То же самое. Бухгалтерские книги только ведет, а не романы глупые... И земля у вас есть?
– Есть немного.
– И что сеете? Или сажаете - что там у вас?
– Картошку.
– И правильно,- нарочно поддакнул он.- Что еще от нашей земли взять можно? Картошку только и родит.
– Тем и кормит.
– Правильно. Лишь бы сытым быть, а чем - неважно... И ничего больше не делаете? Пустую картошку едите?
– Да почему же, Иван Герасимыч? Что это вы так?.. Мать и огурцы маринует и засаливает, и яблоки мочит, и грибы заготавливает.
– Рыжики?
– Какие уж есть. Их не сеют и не сажают.
– Это точно... Раз так, хорошо... А то я думал, ты с пустой картошки такая правильная... Без тебя теперь управляются?
– Они давно без меня обходятся... Вы, Иван Герасимыч, и женщин без анестезии режете?.. Разве можно так экзаменовать?
– На больные мозоли наступаю?.. Что ж делать? Такая наша порода, медицинская - ищет, что где болит... У сестры дети, небось?
– Двое.
– Племянники или племянницы?.. Ладно, это уже подробности. Знаешь что? Приходи-ка ты к нам домой, с Марьей Федоровной. Расскажешь ей про Рязань, про рыжики, про своих племянников. Она у меня любопытна как сорока - хлебом не корми, дай только на нового человека поглазеть да пустяки его послушать. Пирогов нам напечет ради такого случая. А то с места не сдвинется. Раньше пироги пекла каждое воскресенье, а теперь - хорошо если по большим праздникам. Придешь?
– Приду, если адрес скажете.
– Какой тут адрес? Спросишь Ивана Герасимыча: меня всякая собака знает... На Второй Советской я живу: есть такая улица... Видишь, ты какая. Полная сил и здоровья. А я плохой совсем стал. Выгонят, того гляди. Операций не делаю, в область надо везти, аппендициты всякие - начальству за больницу обидно...
– Одному нельзя оперировать. Второй должен рядом стоять.
– Кто тебе сказал?.. Откуда ты знаешь все?.. Всю жизнь один оперировал напарник редко когда был. Да и не нужен он, признаться. Хорошо, если один доктор есть хороший - где двоих-то взять? Что вам?
– обратился он к вошедшей Анне Романовне, терапевту, работавшей в соседнем кабинете.- Между прочим, врач мой участковый,- иронически представил ее Иван Герасимыч.- Бюллетени дает бесподобно. Если нужно, обращайся: никому отказа не было. Вот еще один принесла...
Ирина Сергеевна видела ее в конференц-зале и в поликлинике: она, в отличие от других, не спешила с ней знакомиться. Анна Романовна была черноглазая и черноволосая сорокапятилетняя женщина, прятавшая от всех глаза и умудрявшаяся при этом сохранять в лице подобие любезности. В молодости она была, по-видимому, красива, а теперь стеснялась своего тела и запахивала его от посторонних: доверху застегивалась и ревниво сдвигала расходящиеся полы халата.
– Больше нет никого в амбулатории,- терпеливо объяснила она сейчас.
– Могла бы и к главному пойти...- Старик подмахнул, однако, больничный лист не читая - посмотрел только на место работы заболевшего.- Железная дорога. Начальник станции?
– Пути. Начальник станции к Ивану Александровичу ходит. И вообще им больничные не нужны: рабочие дни ставят.
– Правда... Я и забыл совсем. Не привыкну никак к субординации. Но и этот пригодиться может, верно?
– Начальник пути?- Она подумала.- Вряд ли. Так дала - из уважения к транспорту.
– Что у него хоть?
– Я особенно не вникала. Не то опой, не то несварение желудка... Я, наверно, слабый доктор,- опережая иронические уколы хирурга, оборотилась она к Ирине Сергеевне, разглядывая ее в упор и оценивая по-своему.- Что порок сердца, слышу, а какой - это в область надо везти: сколько ни учусь, никак отличить не могу. С электрокардиограммой тоже не очень лажу. Но лечу, однако - и ничего. Довольны даже.
– Еще бы!- не утерпел хирург.- Они на ваших больничных листах на рынке торгуют!
– А мне откуда знать? У меня Иван на рынок ходит. Муж мой,- пояснила она Ирине Сергеевне.- У нас тут три Ивана в больнице: Иван Александрович, Иван Герасимыч и мой - просто Иван, в отчестве не нуждается.
– И так ясно кто,- сказал Иван Герасимыч.- Популярная фигура.
Анна Романовна, несмотря на лестность рекомендации, отнеслась к ней настороженно, помолчала и закончила прежнюю мысль:
– Так что про рынок вы оставьте. Не наша это забота, а их администрации... И невелика беда - женщине помочь. Им время нужно, а где его взять, как не на больничном?
Иван Герасимыч не стал спорить со всем этим.
– С Ириной Сергевной знакомы? Педиатр наш новый.
– Видела на пятиминутке. Это вы на них не ходите, а нам приходится.
– Да я за сорок лет устал на них ходить. И как вы ее находите?
Анна Романовна еще раз оглядела Ирину Сергеевну и вынужденно признала:
– Симпатичная вроде... Иван Александрович этого и хотел...- И пояснила:-Я с ним в области была, когда он ее запрашивал: дайте, говорит, какую-нибудь девицу после института - помоложе да покрасивше.
– А вы что там делали?- не поверил Иван Герасимыч.
– Как профорг в облздрав ездила. Я профорг в больнице,- не без тайного удовольствия сообщила она Ирине Сергеевне.
– Погоди,- засомневался хирург-скептик.- Помоложе - это, положим, отдел кадров сделать может, но покрасивше как? У них что там, альбом с фотографиями?
– Достаточно того, что помоложе. Оно и будет красивее. Можно подумать, вы не знаете...- и Анна Романовна, потеряв, после получения второй подписи, всякий интерес к разговору, пошла к начальнику пути, сошедшему в последнюю неделю с рельсов и нуждавшемуся если не в капитальном, то в основательном косметическом ремонте.
– Отнеслась к тебе критически. Колкость сказала,- заметил Иван Герасимыч.- Ты будь готова к этому: тут ухо востро держать надо.