Каменная баба
Шрифт:
– Пусть катится. Расскажи, что на воле делается.
– В Тарасовке коров забрали. Борются с ящуром...- и рассказала, что знала об изъятии скота: и до нее известия об этой операции дошли не сразу, достигли не прямым путем, а окольными, наушническими.
– И у Торцовых взяли?- спросил он.
– Наверно.- Она же не знала, что тот увел свою в партизанки.
– Что теперь дети будут пить?.. Жаль. Хоть они и убить меня хотели.
– Слушай их больше!- Она поглядела неприветливо и внушительно.- Они что угодно на мужиков свалят. Старая песня.
– А кому я понадобился?
– Мало ли...- Она поглядела так, будто знала, но не могла утверждать за недоказанностью.- Может, для кого-то свидетель нежелательный. Москвич... Из области наверно посоветовали. Наши бы не додумались: не их это ума дело...-Она повернулась к Алексею, прикрыла и подперла грудь простынею. Ему казалось, что она делает это из кокетства, а она стеснялась опавших грудей, считая, что у красивых женщин они должны быть выше.- Сорокин, наверно, привез. Я видела, как они с Иваном Александрычем переговаривались. Тоже необычный вид был. Как хозяйка говорит, у твоих гостей... Их ведь так и не опознали?
– Нет... Это ж до похорон было?
– Ну и что?- спокойно возразила она.- Такие дела в один день не делаются. Сначала уговорились, потом обсудили... Я это почувствовала, когда Иван Александрыч про совещание у первого секретаря рассказал. Связал одно с другим... А насчет твоих гостей, то здесь все друг друга знают. Или видели. Город маленький. Незнакомых и необычных нету.
– И зачем они, по-твоему, пришли?
– Откуда мне знать?.. Напугать хотели. Мужиками прикинуться...
Он поглядел на нее новыми глазами.
– Ты, вижу, тоже - следопыт тот еще?
– А как иначе. Не лес, но все-таки.
Он покачал головой, усомнился:
– Сорокин - это тот, что к нам на похоронах подходил и Марье Федоровне кланялся?
– Он.
– Приличный же мужик?
– Именно поэтому. Никому из них верить нельзя. А приличным в особенности: они самые коварные.
Алексей задержал на ней любопытный взгляд.
– Ты, как Иван Герасимыч, заговорила. Хуже даже.
Она вспыхнула:
– А как еще говорить?.. Что они в Тарасовке сделали? Не предупредили никого, ничего никому не объяснили, ворвались в дома, во дворы, коров за рога вывели, в загон их загнали - они всю ночь мычали, бедные! Никому даже в голову не пришло подоить их!
– А потом?
– Потом отвезли куда-то. На бойню, наверно...- и опять глянула неодобрительно.- А ты иначе думаешь? Поэтому ты в Москву едешь, а я здесь остаюсь.
– Может, я не поеду никуда?
– Поедешь. И давай не будем об этом, ладно?.. А то за здравие начали за упокой кончим... Что ты делаешь?!.
– Хочу тебе один фокус показать...
– Совсем с ума сошел!! Никогда больше не делай этого!.. Потом целоваться полезешь?!. Ненормальный!..
На третью ночь у нее у самой начали шалить и сдавать нервы. Алексей же сделался как невменяемый. Правда, причиной тому был и французский император тоже...
– Что ел сегодня?- спросила она, придя к нему после работы.- Я тебе принесла кой-чего. Пообедай...- и выставила на стол складные судочки, в которых где-то носят еще скромные порционные обеды.
– Откуда взяла?.. Класс какой! Горячие?
– Нет,- извинилась она.- Ждала, когда Анфиса уйдет и дверь за собой запрет... Странно на меня поглядывает.
– А ты кричи больше... Сойдет...- и стал есть: аппетита он, в отличие от нее, не лишился.- Ты какая-то осунувшаяся... Ходишь каждый день, как в тюрьму на свидание...
Ей это сказали уже сотрудницы, сразу подметившие в ней нечто несвежее и помятое: не в одежде, как она боялась, а в самой осанке и в физиономии. Но никто, кроме, может быть, Анфисы, ни о чем не догадывался: она и судочки умудрилась вынести незамеченной - растворилась с ними в коридорах больничного здания.
– Приступим?- спросил он, кончив с обедом и мельком оглядев ее.- А завтра в Москву полечу?.. Не поймешь: не то любовь, не то похороны.
– Я тут при чем?
– не поняла она.- Пить надо меньше.
– Глаза у него и в самом деле были хмельные, с влажной мутизною.
– "Наполеон" этот... Хотя я зря на него грешил. У него свой кайф. Только тяжелый...- Он улегся на диване, глянул в потолок.- Не пойму, что происходит...- Она ждала разъяснений.- Почему я здесь торчу? Почему завтра лететь должен?
– Потому что практика кончилась,- привычно солгала она, потом не удержалась, съязвила:- Там тебя ждут.
– Ага. С распростертыми объятиями... Сними ты халат этот!..- Он приподнялся на локте в нетерпеливом ожидании.
– Так посижу,- воспротивилась она, раздосадованная его неуместным философствованием, он же накинулся на нее и грубо и жестко, несмотря на ее непродолжительное сопротивление, овладел ею: будто мстил ей за что-то...
– Грубеешь ты...- выговорила она ему.
– Со мной ясно все,- упрекнул он.- Хотя и не очень. Ты непонятной остаешься. Не поймешь какая.
– Холодная?
– Почему?.. Нормальная... Не то. Лежишь со мной, а я тебе - так, сбоку припеку, для приличия.
Она потеряла терпение:
– Какого приличия?! Что ты мелешь вообще?.. Ушла бы, да хозяйки неудобно: сказала, что не приду сегодня.
– Второй день подряд дежуришь?
Она почувствовала себя неуютно.
– Не угадал... Сказала в этот раз, что тебя провожаю.
– И неудобно возвращаться?
– Да. Расспрашивать начнет... Что ты болтаешь? Сам не знаешь, что говоришь.
– Любимое мое состояние... Ладно, я, понятно, почему здесь - ты зачем?
– Весь день над этим размышлял?.. Развлечься захотела... Нельзя? Ты ж развлекаешься?
– Уеду - с другими будешь? С Пироговым?
– Почему с ним? Этот поезд ушел... Другие есть.
– Кто?
– Валентин Парфеныч, к примеру.
– А это еще кто?..
Она рассказала ему о враче-охотнике. Он заныл:
– Класс какой! Почему до сих пор меня с ним не познакомила?! Не поеду никуда! Буду с Валентином Парфенычем охотиться! На кой черт мне Москва, когда тут такие сказки?! Буду с тобой к нему приезжать! Чтоб не отпускать ни на минуту. Ты здесь в чем зимою ходишь? В тулупе?
– В шубе. Почему в тулупе?.. Ты шуми громче. Не знали до сих пор узнают...
– В шубе!- не слушая ее, взбунтовался он пуще прежнего.- Ее снимать с тебя - одно удовольствие будет! Как кожуру с апельсина!
– Мало, что я голая рядом лежу - надо еще одевать и раздевать меня, как куклу?