Чтение онлайн

– Что ж ты раньше молчала?! А я не знал!

– Ты много чего здесь не знаешь... Ладно, потом об этом. Всему свое время...

Иван Александрович посетил все-таки поминки. Он был сама любезность, вежливость и формальность. Ирина Сергеевна улучила момент, отвела его в сторону.

– Я нашла место,- сказала она. Он ждал продолжения. Она подразнила его или ушла в сторону: как заяц, петляющий и запутывающий следы.- Может, у вас на даче?

Он не ждал такого подвоха:

– В Тарасовке?..- глянул с неодобрением и наотрез отказался:- Нет конечно. Спалят дом, если узнают.

– Мужики?.. Тогда давайте в больнице. В моих апартаментах. Там его никто не тронет.

Он все понял.

– Так бы сразу и говорила. Съедет завтра?

– Съедет. На одну ночь всего.- Она вовсе уж обнаглела.

Он недоверчиво взглянул на нее, не стал спорить:

– Если на одну, то ключ под ковриком. Там коврик есть резиновый,- и глянул бирюком: будто она отнимала у него главное его сокровище и с ним последние иллюзии...

Эта ночь растянулась на три, и это было уже неразумно. С любовью и в самом деле не шутят: она ведет себя как хозяйка, распоряжается нами и не слушает ничьих советов.

Первой ее жертвой пал Алексей Григорьевич. Во вторую ночь он влюбился в Ирину Сергеевну. Таков уж наш перевернутый и скорый на руку век, что мы влюбляемся после начала физической близости, а не до нее. Впрочем, если у отцов и дедов было иначе, то у прапрапрадедов было, наверно, нечто подобное: они знакомились иной раз после свадьбы и то не сразу.

– Вот билет,- сказала она, входя к нему на второй день: он, в конспиративных целях, не выходил из заточения, а она попадала сюда через внутреннюю дверь из коридора, которая всеми считалась заколоченной, а на деле запиралась изнутри.- На послезавтра.

– Счетчик включили? Я еще подумаю, ехать или нет... Хоть не на сегодня.

– Не я брала, а Иван Александрыч...- и не удержалась, съязвила:- Скрипя зубами отдавал. Будто сам платил. Может, и платил - не знаю.

– Пирогов? Я у него как кость в горле. Почему?

– Не знаю. Как ты ночевал тут?

– Плохо, конечно. Без тебя... Пол-"Наполеона" за ночь вылакал. Голова с утра как чугунная. О чем они, французы, думают?

– У них не те дозы, наверно?

– Какие там дозы? Водки полбутылки выпьешь - хоть бы хны, а это?! Давай раздевайся скорей. А то чем не надо заниматься начну! На твое мысленное изображение.

– Зачем - мысленное? Когда я тут?

– Потому что мысленное еще соблазнительнее. Я в тебя влюбился. Опять домой пойдешь?..

Она не осталась в первую ночь: посчитала неловким в день похорон - но в этот раз уже определенно предупредила хозяйку, что не будет ночевать дома.

– Нет. Сказала, что дежурю.

Он глянул подозрительно:

– У кого ты все отпрашиваешься?

– У хозяйки. А что?

Он не знал, к чему придраться, надумал:

– Может, ты вообще замужем?

– За кем?- опешила она.

– А черт тебя знает за кем... Может, за Кузьмой Андреичем? Он с тебя глаз не сводил на похоронах.

– Нашел место.

– Для любви всякое место свято. И на груди и на пузе...- и начал снимать с нее лишнее: ловко и бережно - как игрушки и украшения с отслужившей срок новогодней елки.

– Погоди...- неловко высвободилась она.- Дай платье повешу. На работу завтра. Мятой идти нельзя.

– Сама - все сама! Всю работу одна сделать хочешь. Влюбиться - и то не дашь самостоятельно.

– С чего ты взял, что влюбился?
– спросила она и вспомнила:- Ночью света не жги. Сегодня на пятиминутке вопрос задали. Пирогов сказал, что разберется.

– Впотьмах этим делом заниматься? Никогда в жизни!.. Почему влюбился?

– Да. Про свет потом поговорим.

– И говорить не будем. Скажешь, что у предохранителя свечи перегорели работать перестал.

– Что?

– Или еще что-нибудь - техническое... А на счет этого - все симптомы налицо.

– Какие?

– Только о тебе и думаю, раз. Куда себя деть не знаю, на стенку лезу, два. Диван одним местом своротить могу, как Мишка говорит, три. Казанова - и тот на ум нейдет, четыре... Хватит? Учебник писать можно.

– Ну и симптомы...- Она покачала головой.- Физические какие-то.

– А тебе какие нужны?

– Что-нибудь потоньше. Поделикатнее...- и невольно посмотрела на него, лежащего во весь рост при дневном свете: тоже начала заглядываться и забирать его в голову.- Почитай Казанову лучше.

– Думаешь, он сентиментальнее?.. Давай. Что читать?

– Наугад.

– Где позачитаннее? Хитрая какая... Ладно, слушай...- Он раскрыл драгоценный томик.- Встреча с Гедвигой и Еленой... "Беседка была вся сплошь уставлена вазами и украшена прекрасными гравюрами, но самым ценным в ней был широкий поместительный диван, предназначенный для отдыха гостей и для их развлечения. Сидя на нем с обеими красавицами и расточая им комплименты, сопровождаемые ласками и прикосновениями, я сказал им наконец, что хотел бы показать им то, чего они никогда в жизни не видели..."

– Что?
– наивно спросила она, потому что он для большего впечатления прервал чтение, но тут же поняла свою оплошность, подосадовала:- Мюнхаузен какой-то! Одной ему мало?.. Не ожидала я от него такого.

– От Казановы? Или от станка печатного?

Она не стала говорить: видно, от того и другого сразу - припомнила только:

– Вечно я на эту любовь втроем ловлюсь. Впросак попадаю.

– Не понятно, зачем?

– Нет. Не надо читать больше.

– Не надо так не надо. Мне самому неинтересно... Заперла меня здесь. Нарочно, чтоб в себя влюбить. Заточила в камеру-одиночку. Тут и в пролетную ворону влюбишься - не то что в женщину.

– Я - ворона?

– Ты?! Какая ж ты ворона? Это так, к слову. Ты у меня нежная голубка, прекраснейшая из пигалиц.

– А это еще что?

– Думаешь, я знаю? Пришло в голову и сказалось само собою.

Она глянула свысока:

– Поэтом, гляжу, стал? От тебя чего только не узнаешь...- и прислушалась:- Подошел кто-то к двери...

– К внутренней? Она на задвижке.

– Все равно... Приятного мало...- В тишине, их окружавшей, было много неприметных больничных шумов, которые она, прожив здесь три с лишним месяца, научилась различать по звуку. Над ними ходили люди: с утра врачи, после обеда чаще - медсестры; ночами слышалось нечто вовсе не подлежащее передаче и оглашению; сбоку стрекотала машинка и в промежутках между ее дробью шепталась с кем-то Анфиса, считавшая, что защищена от подслушивания, хотя смежная деревянная дверь вела себя, скорее, как дека скрипки, чем звукоизолирующая перегородка.- Пирогов наверно. Больше некому...

– Командор?..- Она говорила вполголоса, он же не стеснялся повышать голос, чему она на этот раз не воспрепятствовала.

– Ну?.. Вечером придет смотреть, выключен свет или оставили горящим...-В последнее время она решительно перестала жаловать Ивана Александровича.- В собственную ловушку попал...

– Черт с ним! Он меня с первого дня невзлюбил... Со взаимностью вас, Иван Александрыч!..

– Тише ты!..- испугалась она все-таки, но Командор, в гневе и досаде, уже отходил от двери - громче и явственнее, чем к ней приближался...