Чтение онлайн

— Часть я уже сказал, а другую скажу. А как же!.. Что там оставил? Стариков родителей, отца с матерью, которые ради меня всю жизнь мучились, шеи гнули. Бедных родственников, что столько времени в рот мне глядели и теперь ждут моего возвращения.

Чипи и Лади смехом прервали эти речи.

— Сказал же я, что он совсем омещанился!

— Что я там оставил? Ва-а; да все! Телавские виноградники, Алазанскую долину, когда смотришь на нее из Надиквари, цивгомборский ветерок, стекаюший с гор... Кахетинское вино, нашенских черноглазых девушек, верных друзей-товарищей...

Седрака перебил Джалил:

— Хароши друг-товарищ, красный люля-кебаб, смачный бозорт-ма и бозбаш, баяты Азиры, один бели-бели матушка и — хаджан, Джалил!.. Аллаверды, Габо-джан!

— Ух, шени чири ме, шени! — горячась, вскочил Габо Чхубишвили:—Что я в Гори оставил? Горийскую крепость — умру за того, кто ее возвел! Когда на ее вершине устроим с друзьями хлеб-соль, шашлыками зашипим и задымим смачно, затянем застольную, и наш дудуки заиграет, затокует, заквохчет...

Седрак остановил его:

— Когда на рассвете зурнач встанет на пригорке, ударит сдари и приветствует зарю...

Дальше они говорили наперебой:

— Утречком, когда скользнет по Куре плот, а на нем мы с на­шим маленьким кутежом стрелой поплывем по течению мимо Исани..

— Кагда банщик в серни баня харашо тибе паламай, патом барашкин курдюк с баклажан харашо пакушишь и завалишься спать.

— Когда наработаешься в винограднике — хоть рубаху выжи­май, присядешь в тени дедовского ореха и не спеша примешься за холодные огурчики, чихиртму и мацони...

— А на ртвели налопаешься сладкого будешури, потом при­мешься за приправленного айвой козленка, и запьешь шипучим маджари, а Леван — благословенна мать, что его родила, — кахетин­скую затянет и поведет, поведет...

— Или в роще во время охоты поджаришь на вертеле дикого голубя, а потом углубишься в дремучий лес и окатит тебя прохла­дой...

— Эге, да что же это с ними делается?

— Я думал, люди европейцами стали, цивилизацию усвоили, а выходит так и остались азиатами! — высказался Чипунтирадзе.

— Про это самое и выдумал Дарвин закон атавизма: даже фрукт привитый, садовый может в одночасье одичать, в старую по­роду вернуться. Вот и с ними такой атавизм приключился...

Чхубишвили Габо еще раз подтвердил свое желание вернуться домой и при этом обронил забытое слово родина.

К этому слову и прицепились:

— Весь мир — моя родина! — изрек Квачи.— Мое место в бога­той и развитой стране. Я люблю культуру, прогресс, чистые улицы, развлечения. Мне нравится белоснежная манишка, цилиндр, лаковые штиблеты. Люблю холеных, вымытых и надушенных женщин в шел­ках и батисте, которые они меняют как минимум три раза в неделю.

— Моя родина там, где мне перепадет вкусный кусок,— бряк­нул тихоня Бесо.

— На что мне сгодится родина курятников, виноградарей и па­стухов? — удивился Лади.

— Ну и ну-у-у! — возмутился Габо.— Выходит, если моя матуш­ка старая и некрасивая, я должен оттолкнуть ее и забыть?!.

Постепенно разговор перешел на другое, опять возобладала неис­черпаемая тема застолья, и Седрак, обнаруживший в те самые дни маленький восточный ресторан, повел друзей в Латинский квартал.

Завалились и перевернули вверх дном укромное пристанище па­рижских греков. Сами, засучив рукава, взялись за дело, кое-что объ­яснили хозяевам и все вместе выставили на стол сыр и зелень, крас­ное кипрское вино и греческий коньяк, табака и плов, люля-кебаб, завернутый в плоский лаваш, шашлыки с луком, тешу, творог с мя­той, чихиртму, сациви и рыбу.

До утра кутили на грузинский лад и греков втянули, подпоили и уложили спать на полу...

После этого Габо, Джалил и Седрак стали готовиться к отъез­ду. И через день отправились на родину.

Спустя несколько месяцев оставшаяся в Париже четверка узна­ла, что Габо купил овец, пахотную землю и даже лес и луга под пастбища; Седрак завел в Телави изрядную торговлю и стал ссужать деньги под проценты; что же до Джалила, то он открыл в Тбилиси лавку "Фрукты и восточные сладости" и вдобавок взял в откуп сер­ную баню.

Все трое утешились — обрадовали родителей и друзей-приятелей, устроили теплые, уютные гнезда. Устав от трудов, отдыхают в тени дедовского ореха, кутят под звуки дудуки, приударяют за черногла­зыми девушками, иногда рыбачат на речке. Порой вспоминают бы­лое и неумело, запинаясь и повторяясь, рассказывают про Одессу, Петербург, Париж и Вену.

Сбылось предсказание Квачи: они опять превратились в "отстав­ших от прогресса темных азиатов". Но зато жили в своей стране, ды­шали ее воздухом, пахали ее землю, и душа их откликалась на ее за­боты и радовалась ее радостям.

Что же до Квачи, Бесо, Лади и Чипи, то эти по-прежнему коле­сили по Европе, пьянствовали в ресторанах, отсыпались в номерах, джентльменствовали, княжили, маркизничали и время от времени "проворачивали" лихие комбинации.

Кто из них выгадал и кто проиграл: Квачи с дружками или же Габо и Джалил с Седраком? Как знать...

Любовник леди Харвей

Квачи усвоил повадки и вкусы богатых европейцев, перенял их аппетиты.

В Париже заимел особняк, в Биаррице — изящную виллу, в Ниц­це — яхту; в гараже — три автомобиля, в конюшне — шесть лоша­дей и в кармане — чековая книжка.

В то лето он отправился в Трувиль.

К вечеру вышел на пляж, осмотрел беспримерную выставку. Зрелище и впрямь было редкостное: женщины всей Европы демон­стрировали свои прелести, едва прикрытые ярким трико.

Сухопарые, рыжеватые англичанки, Неприступные и чопорные.

Дебелые, роскошные фламандки, крутобокие и широкоплечие.

Рослые, голенастые и бедрастые скандинавки и немки.

Изящные испанки, смуглые, словно из бронзы, и чуточку над­менные.

Итальянки и француженки — томные и кокетливые, ленивые и бурные, легконогие, как серны, и гибкошеие, как лебеди; скромные и бойкие, тоненькие и пухленькие, пышногрудые и субтильные, блон­динки, шатенки, брюнетки и рыжие — мадам, фрау, фрекен, мисс...

Вдруг перед ним вышла из воды прекрасная русалка; высокая грудь, тугие бедра, тонкая талия, хрупкие косточки, стройная шей­ка, медно-красные волосы и глаза цвета южного неба. Не обращая внимания на Квачи, она остановилась у кромки воды, сплела на шее белоснежные руки, выгнулась и сладко потянулась.

— Боже всевышний! — вспыхнув, как порох, воскликнул в ду­ше Квачи.— Вот она, пеннорожденная Афродита! Подлинное чудо мира!

Тут русалка обернулась, обдав его голубизной своих глаз и кол­довской улыбкой. Но вдруг насупила бровки, вытянула шею, побе­жала легкими оленьими прыжками и, скрывшись в кабине, залилась серебристым смехом.