Чтение онлайн

Последнюю свою официальную лекцию Кант прочел в 1796 году. К этому времени его преподавательский дар пришел в упадок, былая оживленность сменилась черной меланхолией. Фихте вспоминал, что Кант читал лекции словно во сне, время от времени пробуждаясь и начиная сначала, как будто начисто забыв, что он уже говорил. Через некоторое время философ утратил ясность ума, перестал узнавать старых друзей, не мог закончить самую простую фразу. В конце концов сознание покинуло его, и 12 февраля 1804 года Кант тихо окончил свою безгрешную жизнь. В последний путь его провожал весь Кенигсберг, считавший покойного философа своей гордостью, а также множество людей со всех концов страны. Со временем гробница разрушилась, но в 1881 году была отреставрирована, а в 1924 году останки Канта были перенесены в великолепный неоклассицистический портик, пристроенный к кафедральному собору. В 1950 году неизвестные вандалы взломали саркофаг и оставили его пустым. К этому времени Кенигсберг давно уже перестал быть центром университетской науки, как, собственно, и Кенигсбергом. Сильно разрушенный в годы Второй, мировой войны, он был присоединен к СССР и переименован в Калининград в честь одного из немногих приспешников Сталина, кому довелось умереть своей смертью.

4. Мемориальная доска Канта на стене Кенигсбергского замка

Однако на стене замка и по сей день висит бронзовая доска, на которой красуется вот такая цитата из «Критики практического разума»: «Две вещи наполняют сердце всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». Повезло жителям Калининграда, им ежедневно напоминают о том, к чему следует испытывать благоговение.

«Критика чистого разума» — самый важный из философских трудов, написанных в Новое время, и одновременно один из самых сложных. В нем поднимаются настолько новые и всеобъемлющие вопросы, что для рассмотрения их Кант счел необходимым ввести целый ряд новых терминов. Они до такой степени красивы и необычны, что для полного понимания кантовских работ требуется определенный опыт пользования его словарем и осознание того, каким образом он повлиял на традиционные философские проблемы. В то же время для изложения идей Канта достаточно и самого простого набора слов и выражений, и ниже я, насколько возможно, постараюсь избегать сугубо специальной терминологии. Задача это непростая, поскольку до сих пор не существует универсальных и принятых повсеместно трактовок его терминов. Хотя суть кантианской системы ясна всем, кто занимается ею, далеко не все одинаково воспринимают его аргументацию. Интерпретатора, старающегося понятным языком выразить его посылки и выводы, неизбежно обвиняют в том, что из поля его зрения выпала система доказательств. Так что единственный путь для тех, кто желает избежать академических нападок, — это впасть в словесный маньеризм, свойственный оригиналу. Однако в последние годы я научился не слишком обращать внимание на нападки. Современные исследователи, в частности британские и американские, сходятся во мнении, что трудности в изучении Канта есть во многом результат своего рода застенчивости перед ним. Чтобы эта застенчивость не мешала читать и понимать труды философа и далее, его интерпретаторы с огромным трудом преодолели первую «Критику» и снабдили ее комментариями, сделав доступной для понимания. Пытаясь еще раз проделать эту работу, я, разумеется, использую многое из достижений моих предшественников.

Самая первая проблема, встающая перед тем, кто хочет интерпретировать «Критику чистого разума», такова: на какие, собственно, вопросы пытается ответить эта работа? В предисловии к первому изданию Кант написал: «В этом исследовании я особенно постарался быть обстоятельным и смею утверждать, что нет ни одной метафизической задачи, которая бы не была здесь разрешена или для решения которой не был бы дан здесь по крайней мере ключ» (том 3, с. 12). Хотя это высказывание отражает масштабность поставленной цели и во многом правильно характеризует ее достижение, все же следует признать, что Кантом двигали более специальные интересы. Взглянув на аргументацию Канта в историческом контексте, мы легко выделим несколько наиболее важных из интересовавших его проблем. Первой из них, безусловно, является проблема объективного знания, впервые выдвинутая Декартом. По Декарту, я многое знаю о самом себе, и эти знания можно принять с уверенностью. В частности, нет смысла сомневаться в том, что я существую. Сам факт сомнения подтверждает то, в чем я сомневаюсь: cogito ergo sum. По крайней мере, здесь наше знание объективно. Факт моего существования объективен, он не зависит от чьего-либо восприятия. Из чего бы ни состоял мир, в нем есть мыслящая субстанция, и это я. Современник Канта Лихтенберг заметил, что Декарт не сделал такого вывода. Cogito доказывает существование мысли, а вовсе не меня, который «ее думает». Кант, аналогичным образом не удовлетворенный аргументацией Декарта, как и вытекающим из нее учением о душе, считал, что достоверность знания о себе неверно описана.

5. Первое издание «Критики чистого разума»

Правда, что, как бы скептически я ни относился к миру, я не могу распространить свой скептицизм на субъективную сферу (сферу сознания): я немедленно оказываюсь убежден в существовании моих собственных умственных построений. Однако я не знаю достоверно, что собой представляю или, по крайней мере, где находится это «я», которому они принадлежат. Это следует аргументировать, что так и не было сделано.

Каков характер этого непосредственного и достоверного знания? Отличительная черта моих умственных построений в определенный момент в том, что онй таковы, какими кажутся мне, а кажутся такими, каковы они есть. В субъектной сфере «быть» и «казаться» сливаются в одно. В сфере объективной они разделены. Мир объективен потому, что он может быть не таким, каким он мне кажется. Итак, истинный вопрос об объективности знания должен быть сформулирован так: каким образом я могу познать мир таким, каков он есть? Я могу знать мир таким, каким он мне кажется, поскольку это знание состоит только из моих ощущений, воспоминаний, мыслей, чувств. Но могу ли я получить знание о мире, не являющееся только знанием о том, чем он кажется? Или в несколько более общей форме: могу ли я получить знание о мире, не сводящееся к моей точке зрения? Наука, здравый смысл, теология, личный опыт — все говорит о возможности объективного знания. Если же это предположение недопустимо, значит, недопустимы и все обычно разделяемые нами убеждения.

Из непосредственных предшественников Канта двое дали достаточно убедительные ответы на вопрос об объективности познания, вызвавшие у интеллектуалов интерес к этой проблеме. Это были Г. В. Лейбниц (1646–1716) и Дэвид Юм (1711–1776). Первый утверждал, что объективное познание мира, независимое от точки зрения познающего, возможно. Второй же настаивал (или по крайней мере современникам казалось, что настаивал), что объективно мы не может познать ничего.

Лейбниц стал отцом-основателем прусской академической философии. Его учение, сохранившееся в записках и неопубликованных фрагментах, собрал и систематизировал Христиан Вольф (1679–1754), а расширил ученик Вольфа, бывший пиетист, А. Г. Баумгартен (1714–1762). Еще в годы юности Канта учение Лейбница подвергалось цензуре, ибо его упование на разум считали реальной угрозой вере, а уж во времена Вольфа его и вовсе запрещали преподавать. Однако во времена Фридриха Великого учение было реабилитировано и сделалось официальной метафизикой немецкого Просвещения. Кант с уважением относился к этому официальному признанию и до конца своих дней широко использовал в лекциях работы Баумгартена. Однако скептицизм Юма оказал на него не меньшее влияние, поставив вопросы, которые, как чувствовал Кант, можно разрешить, только отбросив систему Лейбница. Эти вопросы, а. именно вопросы причинности и априорного знания (то есть знания, не основанного на опыте), в сочетании с проблемой объективности и составили особый предмет первой «Критики».

Лейбниц относился к философской школе, как теперь принято называть, рационалистов, а Юм — к полностью противоположной ей школе эмпириков. Осознанием этого противопоставления мы также во многом обязаны Канту. Убежденный, что оба подхода приводят к неверным выводам, он сделал попытку выработать философский метод, который вобрал в себя все достижения и освободился от ошибок, свойственных предыдущим. Рационализм возводил знание к умственным построениям и претендовал на создание картины мира, не зависящей от личного опыта исследователя. То есть пытался глядеть на мир глазами Бога. Эмпиризм возражал, что знание проистекает из опыта, а следовательно, утверждал невозможность отделения знания от личных условий познания. Кант поставил перед собой цель дать ответ на вопрос об объективности знания, избежав как лейбницевской абсолютности, так и юмовского субъективизма. Наилучшим способом сделать свою необычную позицию понятной он счел суммирование обеих теорий, которые собирался развенчать.

6. Эмиль Дойрстлинг. Кант и его коллеги за обедом

Лейбниц утверждал, что в самой процессе понимания содержатся внутренние некие интуитивно правильные принципы, формирующие аксиомы, на основании которых можно вывести полную картину мира. Они необходимо истинны и не нуждаются в опытном подтверждении. Таким образом, из них можно вывести описание мира такого, каков он есть, а не такого, каким он предстает в опыте или под влиянием какой был то ни было точки зрения. В то же время точку зрения, свойственную индивидууму, можно вставить в рациональную картину мира. Лейбниц делал различие между субъектом и предикатом мысли (в предложении «Джон мыслит» «Джон» является субъектом, а «мыслит» — предикатом). Он утверждал, что это разделение соответствует разделению в реальности между субстанцией и ее свойством. Фундаментальные объекты мира — это субстанции. Они существуют самостоятельно, в отличие свойств, которые существуют только через субстанции. Например, субстанция может существовать без мышления, а мышление невозможно без субстанции. Являясь причинами самих себя субстанции неразрушимы, разве что посредством чуда. Он назвал их «монады», а примером монады стала человеческая душа, мыслящая субстанция, точь-в-точь как говорил Декарт. Из этой идеи он вывел свою лишенную точки зрения картину мира, основанную на двух непреложных законах разума: закона противоречия (утверждение и его отрицание не могут одновременно быть истинными) и закона достаточного основания (ничто не может быть правильным, если не имеет достаточного основания). Путем гениальной и тонкой системы доказательств он пришел к следующим выводам.

Мир состоит из бесчисленного множества монад, которые существуют не во времени или в пространстве, но вечно. Каждая монада чем-то отличается от других (тождество неразличимых). Без этого допущения предметы нельзя индивидуализировать по их внутренним сущностям. Из этого следует, что для того, чтобы отделить вещи друг от друга, требуется точка зрения, а ведь главная посылка Лейбница состоит в том, что знание от точки зрения не зависит.

7. Готтфрид Вильгельм Лейбниц (1696–1716)

Точка зрения монады — не более чем способ выразить свое строение, а не способ взгляда на мир. Каждая монада, как в зеркале, отражает вселенную со своей точки зрения, однако ни одна из них не может даже случайно вступить в реальные отношения, причинно-следственные или иного рода с другой. Даже пространство и время являются интеллектуальными конструкциями, с помощью которых мы делаем наш опыт понятным, но которые не относятся к миру как таковому. Однако вследствие принципа «предустановленной гармонии» последовательные свойства каждой монады корреспондируют с последовательными свойствами другой. Таким образом, можно обозначить последовательную смену состояния наших умов как «перцепцию», а мир «является» каждой монаде таким же образом, как любой другой. Эти «явления» выстроены в систему, и внутри этой системы можно говорить о пространственных, временных и причинно-следственных отношениях; о бренных индивидуумах и подвижных принципах, о перцепции, активности и влиянии. Ценность этих представлений, а также физических законов, которые мы из них выводим, определяется глубинной гармонией точек зрения, которые их описывают. Они не производят знания о реальном мире монад, разве лишь косвенно: мы надеемся, что тот образ, в котором вещи «являются», несет в себе метафизический отпечаток того, каковы они на самом деле. Если двое часов показывают одно и то же время, это подталкивает меня к мысли, что одни заставляют идти другие, — это пример достаточно очевидных отношений. Приблизительно таким образом Лейбниц оспорил то, во что верил весь здравомыслящий мир, доказывая, что «распознавание» является не более чем явлением «феномена». Однако, отмечал Лейбниц, это «хорошо обоснованное явление». И речь идет не об иллюзии, а о закономерных и необходимых проявлениях действия тех рациональных принципов, которые определяют то, каковы вещи на самом деле. Реальные субстанции, поскольку они не описываются ни с какой точки зрения, не имеют феноменальных характеристик. Реальность сама по себе доступна единственно разуму, ибо только разум способен подняться над индивидуальными точками зрения и проникнуть в высшие, то есть божественные, необходимости. Получается, что разум должен оперировать «врожденными» идеями, то есть такими, которые не зависят от опыта и, следовательно, принадлежат всем мыслящим существам. Свое содержание они берут не из опыта, а из интуитивных способностей разума. Именно к таким идеям принадлежит идея субстанций, из которой и выведена вся система Лейбница.