Чтение онлайн

Но согласится ли с этим скептик? Разумеется, скажет он, даже если Кант прав и мир появляется перед нами именно так, является ли он таким, каким мы его видим? Даже если мы уверены, что категории применяются, это вовсе не значит, что они действительно применяются. И от описания нашей точки зрения пора перейти к Описанию мира. И, следовательно, проблема остается: как «субъективные условия мышления должны иметь объективную значимость» (т. 3, с. 120). Кант утверждает, что нет суждения без объективности (т. 3, с. 133). Ясно поэтому, что требуется «объективная дедукция» категорий: доказательства, подтверждающие, что мир, а не только наша точка зрения на него, соответствует априорным принципам познания.

Прежде чем перейти к объективной дедукции, нам придется вернуться к начальным разделам «Критики чистого разума», которые Кант посвятил общим проблемам чувственного восприятия. Кант верил, что список из двенадцати категорий ему удалось получить в процессе абстрагирования. Предположим, я хочу описать то, что я сейчас вижу: пишущую ручку. Понятие «ручка» — это частный случай более широкого понятия «вещь, созданная человеком», в свою очередь являющий частным случаем понятия «материальный объект», и так далее. Эта цепочка абстракции заканчивается на априорном понятии, которое вбирает в себя все частные случаи; понятии субстанции. Вне нее мы не можем продолжать абстракцию, это значило бы прекратить думать. Точно также «писать» — частный случай «действия», который, в свою очередь, является частным случаем «силы» и так далее. Здесь конец абстракции приходится на причинность (или объяснение), и дальше абстрагировать невозможно. Проводя такие и подобные им мыслительные эксперименты, Кант предположил, что своим списком из двенадцати категорий он выделил все формы суждения и создал предпосылки выработки понятия объективной истины. Таким образом, доказательство нашей способности к познанию включает демонстрацию «объективной значимости» категорий и принципов, подразумеваемые при их применении.

Две идеи, однако, несмотря на их важность для науки и для объективного взгляда на мир, Кант не включил в свой список категорий. Это идеи времени и пространства, которые он причисляет не к понятиям, а к формам интуиции. Пространству и времени посвящена вводная часть первой «Критики», «Трансцендентальная эстетика». Греческим словом «эстетика» здесь обозначена область чувствования, чтобы подчеркнуть, что главная тема раздела принадлежит к области чувственного восприятия, рассматриваемого независимо от процесса понимания. Кант утверждает, что пространство и время не являются понятиями, применяемыми к созерцаниям, наоборот, они представляют собой базовые формы созерцания, то есть каждое ощущение несет на себе временной, а иногда и пространственный отпечаток.

Время — это форма «внутреннего чувства», присущего всем уровням мышления, независимо оттого, относятся ли они к объективной реальности. Нет такого ментального состояния, которое находилось бы вне времени, а время становится для нас реальностью благодаря такой организации нашего опыта. Пространство же — форма «внешнего чувства», тех «ощущений», посредством которых мы соотносим себя с существующим независимо от нас миром, через которые «являются» нам объективные вещи. Все, что я ощущаю как независимое от меня, ощущается только как «внешнее», то есть имеющее ко мне пространственное отношение. Пространство, как и время, формирует часть моей чувственной сферы. Сами мои ощущения и впечатления принимают пространственные формы, поскольку принадлежат к феномену «поля зрения».

И все же, почему пространство и время не отнесены к априорным понятиям? Они априорны, однако не являются понятиями, поскольку понятие это нечто обобщающее, суммирующее множество деталей. Но необходимо, что существует только одно время и только одно пространство, подчеркивает Кант. Все пространства представляют собой части единого пространства, все времена — части единого времени. В нескольких местах Кант даже специально отмечает, что пространство и время являются не понятиями, но априорными созерцаниями.

В философии Канта есть страсть к порядку, позволяющая ему в каждом из разделов его системы решать как можно больше философских вопросов. Рассмотрение пространства и времени отдельно от категорий понимания было необходимо, чтобы предложить объяснение существованию двух видов синтетической и априорной истины: математики и метафизики. Представляется, что объяснять их следует по-разному, поскольку математика самоочевидна, и она очевидна для всех мыслящих существ, в то время как метафизика вызывает непрекращающиеся споры, ибо «бесконечно далека от того, чтобы быть столь же очевидной… как положение дважды два — четыре» (т. 3, с. 541). Математика обладает непосредственностью'и несомненностью самой интуиции, в то время как принципы метафизики, выводимые из самого мышления, обязательно спорны. Относя математику к априорным наукам о созерцаниях, Кант предполагал, что сможет показать. почему это так. В математике мы имеем дело с априорными созерцаниями, что автоматически наполняет нашу мысль содержанием, отсутствующим в абстрактном применении категорий. Математические выводы появляются «а priori и непосредственно» (т. 3, с. 540), в то время как к метафизическим требуется идти путем трудоемких доказательств.

Согласны мы с кантовским объяснением или нет, отличительной чертой его философии является взгляд на истины математики как на истины синтетические и априорные. В то же время он отказывается принять платоновское объяснение этого синтетического априорно статуса как выведенного из особой природы математических объектов: абстрактных и неизменных чисел и формул. Не согласен Кант и с Юмом и Лейбницем, которые считали математику аналитической. Вопрос, таким образом, сводится вот к чему: как может математика быть синтетической и априорной и при этом не давать знаний о царстве таинственного и ненаблюдаемого? В своей диссертации Кант доказал, что априорная природа геометрии вытекает из субъекта, а не из объекта математической мысли. И именно это привело его к выводу, что априорное знание пространства возможно, только если пространство проникает в природу ощущения. Отсюда теория о пространстве как форме созерцания.

Раз так, то объективное знание имеет двойное происхождение: из ощущений и из мышления. Первое должно совпадать по форме со вторым, а второе с первым, иначе трансцендентальный синтез невозможен. Однако как понимать то, что мышление должно совпадать с ощущением? Поскольку время является наиболее общей формой ощущения, следовательно, дело в том, что категории находят свое первое применение во времени и, соответственно, им определяются (ограничиваются). Таким образом, понятие субстанции, в самом общем смысле, сводится не к монадам Лейбница и не к абстрактным объектам платоновского мира идей, но к обыкновенным вещам, существующим во времени и, следовательно, подвер-ценным изменениям. Если такие вещи объективны, то, вспомнив, что пространство есть форма наших внешних, чувств, мы придем к выводу, что они пространственны. Итак, доказать «объективную значимость» понятия субстанции не значит доказать, что мир состоит из монад. Скорее, мир состоит из обычных пространственно-временных объектов. Философское доказательство объективности устанавливает существование не абстрактного, лишенного перспективы мира, но полного здравого смысла мира науки и ежедневного ощущения: того самого мира, который подвергали сомнению и юмовский скептицизм, и лейбницевская метафизика. Особенно важно было для Канта показать в процессе доказательства объективности, что его убеждения в точности соответствуют физическим законам, установленным наукой Ньютона для всех чувственных объектов.

Объективная дедукция категории начинается с посылки самосознания, описанной как трансцендентальное единство апперцепции. Вдумайтесь в эту фразу — она содержит зерно большей части кантовской философии. «Апперцепция» — термин, заимствованный из лейбницевой метафизики, он относится к любому опыту, о котором субъект может сказать: это мой опыт. Другими словами, апперцепция — это опыт, обладающий самосознанием. Единство апперцепции — это «я мыслю», отнесенное ко всем моим ощущениям (т. 3, с. 127), как выразился Кант, перефразировав Декарта. Оно состоит из немедленного понимания того, что опыт данного момента принадлежит именно мне. То есть я немедленно понимаю, что и испытываемое мной ощущение, и мысль о нем принадлежат мне, то есть моему сознанию, которое определяет мою точку зрения. Сомнения тут невозможны: я никогда не окажусь в положении миссис Грэдгринг из диккенсовских «Тяжелых времен», которая, лежа на смертном одре, знала, что в комнате есть боль, но не относила ее к себе. Осознание этой целостности названо «трансцендентальным», потому что я не могу вывести его из опыта. Я не в состоянии доказать, что, поскольку эта боль обладает такими-то качествами, а мысль о ней — такими-то, они принадлежат одному-сознанию. Если бы я мог, то легко было бы ошибиться, приписав себе какую-то боль, какую-то мысль и какое-то понимание, которые вовсе мне не принадлежат. Следовательно, целостность, на которой я основываю свою точку зрения, не выводится из опыта, а напротив, является предпосылкой опыта. Ее основа «трансцендирует» через все, что может установить опыт. Как выразился Кант, целостность сознания «предшествует» всей информации, получаемой от органов чувств (т. 3, с. 630–631).

Трансцендентальное единство апперцепции описывает лишь небольшую часть нашей точки зрения. Я знаю по крайней мере одно: целостность сознания существует. Сомневаться в этом — значит перестать сознавать самого себя, тем самым лишив смысла самосомнение. Теперь перед нами стоит задача показать, что эта точка зрения возможна только в объективном мире.

Объективная дедукция носит тот же самый трансцендентальный характер, как и ее предпосылки. Цель ее — показать, что верность ее выводов не выводится из опыта, но предполагается в самом существовании опыта. Трансцендентальное единство апперцепции возможно, только если субъект живет в мире, описываемом при помощи категорий, то есть в объективном мире, вещи в котором могут быть не такими, какими кажутся. Вот краткая аргументация: единство апперцепции предполагает такое состояние субъективности, при котором вещи таковы, какими кажутся, и кажутся такими, какие есть. Однако нельзя обладать субъективной точкой зрения, если не знать объективных истин. Следовательно, обладатель субъективной точки зрения принадлежит миру вещей, которые могут быть не такими, какими кажутся, то есть существуют независимо от его представлений о них.

Доказательство этому найти сложно, и Кант, неудовлетворенный «Трансцендентальной дедукцией», практически полностью переписал ее для второго издания своей «Критики», сместив акценты с субъективной системы доказательств, которую мы только что описали, на объективную, к которой мы приступает теперь. Но и в новом виде раздел был далек от ясности, и тогда Кант добавил главу «Опровержение идеализма», в которой постарался изложить свою идею более понятно. Главной целью «Опровержения» было показать, что мы имеем «опыт, а не только воображение» о внешних вещах, потому что «даже наш внутренний опыт, несомненный для Картезия опыт, возможен только при допущении внешнего опыта» (т. е. опыта познания объективного мира) (т. 3, с. 221) Красота этой гипотезы, однако, впечатляет больше, чем ее содержание. Из нее вытекают по крайней мере три мысли: