Капойо
Шрифт:
Аяна потрясённо молчала. Айлери, нежная, скромная, полная достоинства... Как? Как?!
– Она рада, что он в постоянных разъездах. Он приезжал на один день в конце апреля, и как раз в тот день Рида только пришла в их дом. Она сказала, что никогда не видела никого в таком отчаянии и ужасе, в каком была Айлери. Рида говорит, она потом весь день рыдала. Мы с Ридой смеялись и вспоминали разное, но иногда разговор поворачивает на это, и мы...
Кир, который требует, чтобы прислуга исчезала с его глаз, когда он проходит по дому... Аяну тогда так это возмутило. И вот оказывается, что это были ещё цветочки...
Аяне было нестерпимо горько.
– Гели, - осторожно начала она, подавив наконец тошноту от мысли о мерзком кире Ормане.
– Знаешь, ведь может быть и по-другому.
На миг, всего на один краткий миг при этих словах она вспомнила, как Конда терзал её, и как она мучилась и горела в ожидании его прихода, и чуть не застонала. Стамэ! Нельзя. Она стиснула кулак, будто сжимая в нём эти мысли, и выдохнула.
– Понимаешь, бывает, что тебе в мужья достаётся тот, на кого ты бы хотела смотреть. Тот, кто относится к тебе по-доброму и не станет делать ничего, ничегошеньки из того, что тебе приходилось бы терпеть. Разве это мучение – смотреть на того, на кого тебе хочется смотреть?
Она старалась говорить так, чтобы не вогнать Гелиэр в краску, но та всё равно явно смущалась.
– Н...нет, - с сомнением сказала Гелиэр.
– Скорее наоборот. Но... Но как же тогда... Как же тогда очищать свою совесть? Ведь терпение...
Аяна фыркнула, нырнула под кровать и молча помахала перед Гелиэр своими серыми туфельками, бурыми внутри от крови.
– По мне, одного этого уже хватит на три жизни, Гели, если нарушать по десять заповедей добра и совести ежемесячно! Ну а если ещё добавить к ним шнуровку твоего платья...
26. Драная плешивая крыса
Аяна сидела за столом на большой кухне Иллиры и кормила Кимата. За окном лил дождь и порывами налетал на удивление стылый ветер.
– Как ты поедешь в такую погоду? Тебе надо было остаться ночевать там, Аяна, - с сожалением сказала Иллира.
– И лишиться выходного с Кимо? Ничего страшного, даже если и намокну. Я накину плащ.
– Я могу попросить у соседей повозку и отвезти тебя, накрыв плащами, - предложил Черилл.
– Ты про ту одноместную, которая всем ветрам открыта? Черилл, да ты шутишь.
– Ну, в общем, не шутил, но идея и правда так себе. Да и нога у меня болит из-за дождя.
– Давай я намажу тебе той мазью и замотаю, Чери.
– забеспокоилась Иллира.
– Доедай и пойдём наверх. Вряд ли днём будет много народа. Меня клонит в сон из-за этой погоды и болит спина. Вот же мы с тобой ввязались на старости лет в такое, да?
– Да уж. Только не называй себя старой. Ты совсем ещё юная, Илли. Это я староват для тебя.
– Я пойду подремлю. Сил совсем нет. Что же дальше будет, интересно? С Верделлом я что-то не помню такого.
– Тебе было восемнадцать, Илли. Конечно, ты не помнишь. Иди, отдохни. Я тоже приду. Парни вроде справляются.
Иллира убрала тарелку в лохань с мыльной водой, закуталась в плащ, вышла и поднялась, охая, по лестнице наверх. Черилл сидел, попивая тёплый ачте с молоком и сиропом, и смотрел на Кимата.
Аяна вытерла сыну щёки и отобрала, наконец, ложку.
– Всё, иди, играй, - сказала она, вручая ему такую же, но чистую.
– Только не ковыряй ничего из кадушек и ящиков, понял?
Он погрозил ей пальцем, улыбнулся и ушёл в угол кухни, где лежал деревянный шарик.
Аяна встала и помыла посуду в лохани, оборачиваясь временами на сына.
– Я скажу, если он опять туда полезет, - сказал Черилл.
– Да. Только Иллире не говори, что он по столу ходил.
– Не буду. Не хочу её волновать.
Аяна закончила с мытьём посуды и села за стол рядом с ним, глядя, как Кимат играет с задвижкой на двери шкафчика.
– Верделлу будет восемнадцать через полторы недели. Он опять встретит свой праздник рождения не дома.
– Да. Иллира тоскует по нему. Я каждый день корю себя за то, что в такой неудачный момент потратил всё на вторую лавку, да ещё и взял ссуду.
– Черилл, ты не мог знать. Никто не мог знать. Всё получилось так внезапно.
– Жизнь – череда внезапностей, Аяна. Всё меняется слишком быстро. В молодости ты пытаешься успеть за всем, но чем старше становишься, тем сильнее становится и желание сесть на берегу и просто смотреть, что проносит мимо тебя течение реки.
– Но ты купил вторую лавку. Это не похоже на сидение на берегу реки.
– Да. Я решил обезопасить Иллиру и ребёнка. У неё будет доход. Я написал на неё доверенное завещание и заверил в ратуше, всё уточнив у правоведа. Если со мной что-то случится, она сможет продолжить вести дело от моего имени, не участвуя в этих подозрительных и непонятных сделках с подставными мужьями и братьями. Знаешь, говорят, там много лазеек в законе, но это такое тёмное дело... Разобраться - всей жизни не хватит. Да нам это и не было нужно, я заплатил формальный выкуп отцу за Илли, и мы сразу поженились. Жизнь проходит быстро, и не хочется терять ни минуты. Ну, я пошёл.
– Я помою за тобой.
– Спасибо.
Аяна вымыла его кружку, думая о Верделле и Лойке. Как бы они ни пыталась откладывать эти мысли, они всё равно постоянно настигали её, и так же, как в Орте, в той хорошей комнате под замком у господина Тави, у неё начинало жечь в груди и леденели губы.
– Кимо!
– Она подхватила его на руки и поцеловала.
– Пойдём-ка с тобой поиграем в комнате!
Она вытряхнула капли из чашки, поставила её кверху дном на большую полку с посудой, поверх полотенца, и, покачивая Кимата на бедре, ушла в свою комнату.
Дождь косо стегал стену, шурша струями по штукатурке, и порывы ветра взмётывали густые перистые листья папоротников, мокрые, склонённые на фоне серого неба. Кимат забрался на свою кроватку у двери и глядел, как крупные капли воды падают на стекло и стекают на откос.
Аяна села на кровать. Дождь заставлял болеть не только сломанную много лет назад ногу Черилла, он каким-то образом начинал беспокоить и все её шрамы, не видимые глазу, и смывал, потоками сносил всё, чем она пыталась прикрыть саднящие отметины на своей памяти.