Чтение онлайн

Они назойливей мух. Роятся в гудящей башке, набитой воспоминаниями, как колючей стекловатой.

В груди болит так, что никакой вискарь не заглушит эту боль.

Только один человек способен мне помочь… и она больше не хочет меня знать.

Пару секунд я просто стою и смотрю на свое отражение в хроме выхлопа… а потом с силой пинаю байк. Он с грохотом летит в стену.

Блядь! Да что же так больно-то?!

Следом туда же отправляется бутылка, разлетаясь фейерверком осколков. Сивушный запах забивает ноздри.

А мне мало!

Я крушу все вокруг, пытаясь хоть так избавиться от разъедающих нутро злости и отчаяния.

Когда я наконец выдыхаюсь, гараж больше напоминает свалку.

Да и пох!

Сажусь прямо на пол, прижимаясь к стене, и трясущимися руками вставляю сигарету в губы.

Черт. Где зажигалка?

Оглядываю бедлам и вдруг начинаю истерично ржать. Не могу остановиться. Смех душит меня точно так же, как душили рыдания, когда умерла мама.

Грудь разрывает на части. Растираю ладонью, размазывая по ребрам этот невыносимый зуд.

Бесполезно.

Задираю голову вверх, закрываю горящее лицо ладонью.

Блядь. Ну почему любить так больно, мам?!

Мне больше не смешно. Опустошение наваливается всем весом, придавливая меня к бетонному полу.

Не знаю, сколько так сижу, но из транса меня выводят тяжелые шаги отца.

В детстве я, когда слышал их в коридоре, знал, что он идет ко мне в комнату. Все внутри сжималось в ожидании боли.

А теперь… теперь внутри так пусто, что даже хватает сил удивиться этому феномену.

Пусти он меня сейчас на ремни — мне будет глубоко похуй.

Что-то во мне безвозвратно умерло семь дней назад, когда она даже не захотела взглянуть на меня.

— Сын? — Кажется, впервые за долгое время отец обращается ко мне именно так.

Он нависает надо мной. Как всегда, в идеально выглаженной рубашке и брюках со стрелками. И с привычным выражением недовольства на лице.

Криво ухмыляюсь, устало глядя на него.

— Давай отложим нотации на завтра. Я сегодня… — Машу рукой на творящийся вокруг хаос. — … к ним морально не готов.

«Не добивай!» — кричу без слов, и эти слова резонируют в кости, вызывая дрожь.

Но батя, конечно же, меня не слышит. Методично оглядывает весь этот пиздец вокруг.

— Долго еще это будет продолжаться?

— Я только начал…

Морщится. Его темные брови сводятся к переносице, губы неодобрительно поджаты.

— Я не об этом свинарнике. Сколько ты еще будешь упиваться в жалости к себе?

Поначалу я даже поверить не могу, что это слышу.

— Извини, что твой дефектный отпрыск, — язвлю скорее по привычке, — расклеился и размазывает сопли по лицу.

— Ты всегда был другим, — произносит он через равные паузы. — Но мой сын никогда не был трусом.

Отец носком ботинка отпинывает разбитое горлышко бутылки.

— Подбери сопли и веди себя, как настоящий мужчина. Езжай к ней…

Эти слова падают тяжелым железным занавесом, отрезая мои детские обиды от реальности. Реальности, где человек, которого я давно перестал считать своим отцом, впервые на моей стороне.

— Откуда ты?.. — Удивленно смотрю на него.

Отец качает головой.

— Я тоже когда-то был молод и влюблен.

Он разворачивается и уходит, напоследок бросив мне:

— Протрезвей для начала.

Да я как стекло!

Саундтреки: Xolidayboy — Грустная и красивая, Мотыльки, Романс, Клава Кока, Hensy — Костер

— Ну че, зажжем? — бормочу, паркуя тачку во дворе ее дома. Окно ее спальни погружено во тьму.

Чертыхаясь и путаясь в проводах, настраиваю педаль* и подрубаю ее вместе с гитарой к сабу**. Микрофона у меня нет, так что буду выезжать на харизме.

Когда пальцы подрагивая касаются струн, те отзываются, басовито вибрируя.

Пульс грохочет в ушах, заглушая все звуки. В горле пересохло так, что язык прилипает к нёбу. Сглатываю, настраиваясь на нужную мне волну.

Ну погнали!

— Гру-у-устная, краси-и-ивая, а я потерявший голову пацан…

Что-то болезненно отзывается на эти строчки в груди. Давит, жжет так, что перехватывает дыхание.

Слова рвутся из меня сами. Даже если бы я дал обет молчания, меня бы это не остановило.

Я выдаю на максимум возможного, усиливая саунд сочными риффами.

Успеваю заметить, как в ее окне загорается свет, и отдаю себя всего музыке.

— Нам холодно и больно, но не плачем!

Легкие горят от недостатка кислорода. Струна легко, как масло, режет кожу на пальцах.

Горячо!

Морщусь, сбиваясь и лажая, гитара выдает раздраженно не в лад.

В доме уже куча зажженных окон, слышатся крики и свист.

Плевать. На все сейчас плевать, кроме нее.

В нервном тремоло скольжу пальцами по грифу, пачкая струны кровью. Добавляю педалью дисторшн. Выкладываюсь на все двести процентов.

Мой взгляд прикован только к одному тускло светящемуся прямоугольнику на восьмом этаже.

«Ну же! Подойди к окну!» — заклинаю, слишком стильно зажимая струны.

Сердце лупит на каких-то левых частотах, в горле ком.

Черт!

Бросив играть, складываю ладони рупором и кричу:

— Кара, я виноват! Прости меня! Слышишь?!

Из окна на пару этажей ниже высовывается мужик и орет, чтобы я заткнулся и не мешал людям спать.

Сорян, люди, выспитесь позже. У меня тут пиздец помасштабнее.

— Я не хотел, чтобы все так сложилось! Я люблю тебя!!! — срываю голос и хриплю из последних сил: — Дай мне шанс! Я все объясню!

Ее силуэт появляется в тот момент, когда во двор влетает патруль с включенной люстрой.

Я успеваю положить на капот гитару, как из тачки выбираются двое.

— Ребят, я закончил… — произношу, поднимая вверх ладони.

А следующее мгновение меня кладут мордой в пол, заламывая руки.