Чтение онлайн

Впрочем, сам виноват. Она же кричала ему вослед: «Куда пошел? А ну вернись! Я все прощу…» Не вернулся. Лишь пробормотал под нос что-то вроде того, что общение с глупцом развращает даже незаурядный ум, — ах, до чего он с нею деградировал! Ну и черт с ним. Было б о чем горевать… Люся вскоре забыла о нем. Она пошла своим путем, а он остался киснуть в захолустном театришке. Она верила, что путь ее правильный и судьба ее ждет блестящая, впереди — слава, успех, деньги, поклонники, фурор. А пока, скуки ради, завела нескольких любовников — точнее, они сами как-то завелись: один на работе помогал и по хозяйству, другой выправлял ее романы и повести, которые она насобачилась печь, как блины, третий — для сердца. «Для удовольствия» время от времени «снимала» какого-нибудь негра или араба-сирийца. Она стояла выше расовых предрассудков — «лишь бы человек был хороший». Когда нечего было читать — читала себя; занимательное, знаете ли, было чтение. Однако ее по-прежнему упорно не печатали.

И она вскоре поняла, что без Москвы, без публикаций в московских изданиях, не пробиться. Стала посылать свои вещи в разные журналы — отовсюду регулярно приходили отказы. Конечно же, все эти московские снобы печатали там всякую туфту, своих жен и любовниц, снох и своячениц, они даже термин придумали — «женская проза», вроде как второсортная. Или занимались «перекрестным опылением». Она даже поменяла свое довольно простонародное имя на более интеллигентное — «Неля» — фамилия мужа была и без того подходящая — чуть ли не Шлагбаум. (Сначала-то она «запала» на «Люси», но потом одумалась, — это было бы уж чересчур.) Все равно не печатали. А тут подвернулось всесоюзное совещание «молодых» писателей. Конечно же Люси… тьфу ты! — Неля туда не попала, поехали от области двое студентов Литинститута, Неля не сомневалась — поехали по блату. Она узнала, где будет проходить то «совещание», купила плацкартный билет и поехала «самотеком». Таких, как она, приехало туда едва ли не больше, чем было участников официальных. Ее это не смутило. Она выбрала себе семинар, раза два резко выступила на тему зажима молодой талантливой поросли на местах, и ей дали возможность обсудиться. Обсуждение прошло так себе, хотя и не хуже других. Но никуда ее не порекомендовали, как некоторых других (блатных), и после окончания совещания ей передали, чтоб ехала за рукописями в секретариат Союза писателей СССР, там, сказали, в коридоре лежат папки тех, кто явился «самотеком». Когда она зашла в тот коридорчик, то прямо похолодела: стопа исписанной бумаги давно была развалена и высилась теперь огромной взъерошенной кучей. На этой куче наклонясь стояли несколько человек, по виду неудачников, со злыми серыми лицами, они стояли согнувшись и рылись в куче рукописей, как крысы. Небрежно отбрасывали чужие папки, ворошили чужие «гениальные» страницы — этих страниц была целая гора! — что-то бормотали про себя, шипели друг на друга, и видно было, как раздражают каждого окружающие, ведь каждый из них представлял себя целым миром, уникальной вселенной, чудесной галактикой, неразгаданной, но ждущей исследователя, страной, каждый был уверен, что он-то как раз и есть единственный бессмертный гений, и потому рыться ему в этой куче чужого дерьма было ох как противно. Но нужда заставляла. Не пропадать же в этом зловонном навозе его бесценным жемчужинам, которые еще будут оценены потомками, и потомки еще скажут спасибо и везде отметят, что не побрезговал, сам вложил чистые свои персты в чужие смрадные гноища. И с таким выражением на лице все они, шипя друг на друга, рылись в этой куче, разгребая, ища свои «бессмертные» страницы, — рылись как бомжи на свалке. Полезла туда и Неля. А что прикажете делать? Не пропадать же… А тут, как на грех, появляется ее земляк, тот, который приехал на это совещание официально (по блату, конечно же). Она сперва смутилась, а потом позлорадствовала: вот и он сейчас полезет сюда, к ним, и она насладится тем, как этот бездарный, но заносчивый сноб тоже оскоромится. Но он, презрительно скользнув по ним отстраненным взглядом, открыл торцевую дверь и вскоре прошел назад со своими целыми папками. Неле стало горько и обидно. За его рукописи «контора» отвечала, а за них, за «дикарей», ответственности никто не нес, потому их рукописи и выбросили в темный коридор. Обидно было чуть ли не до слез, но делать было нечего, нужно было искать свои папки. Они оказались почти под самой кучей, внизу, а потому не сильно раскурочены, всего нескольких страниц не хватало, да на одном листе отпечатался грязный протектор чьего-то башмака, — а так почти все целое.

После этого Неля поняла, что нужно поступать в Литинститут. На ее глазах двух совершенно бездарных писак стали бурно печатать, стоило им поступить в этот вуз, и даже книжки у них повыходили. Она стала посылать свои вещи на творческий конкурс. Раз послала — неудачно. Не «прошла». Хотя она-то уже догадывалась, что там за «конкурс» — сплошной блат. На второй год послала — то же самое. Третий год — та же песня. Но кто хочет — тот и может. Она разузнала, кто будет набирать семинары на текущий год. Среди «мастеров» был один критик весьма средней руки, который специализировался на славянофильстве и «русской идее». Неля написала пару рассказов, где описала своего мужа-еврея, как он ее терроризировал, как не давал заниматься духовным творчеством, а склонял ко всяким мерзостям, как навязывал чужебесие, даже имя-фамилию заставил поменять, и сам всегда читал какую-нибудь западную бездуховную гадость: Кафку, Кортасара, Борхеса — тьфу ты! — с нами крестная сила. Положила те рассказы в конверт, написала сопроводительное письмо, весьма патетическое, намекнув, между прочим, что еще молода, хороша собой, живет одна-одинешенька, и послала свой пакет мэтру тому прямо на дом, подписавшись фамилией девичьей.

И вскоре получила вызов на сдачу экзаменов.

Ехала сдавать экзамены, ликуя: она поняла правила игры. Они были просты, как мир. Все ей теперь стало ясно. Все кругом притворяются, прикрывая свои истинные цели красивыми фразами. А на самом деле все друг друга используют. В этой жизни можно все, нужно только очень сильно захотеть и отбросить ложный стыд, ибо так называемая скромность — это прямой путь к забвению. Идти к цели нужно по наикратчайшему пути. Если надо — ломиться. Даже по головам. Даже через постель престарелого «мэтра»… Ха! «Нам нет преград ни в море, ни на суше…»

В общем, поступила благополучно. Два года проучилась на заочном. Все равно не печатали, даже с рекомендациями того «мэтра». Она поняла, что нужно бывать в Москве, постоянно мозолить глаза, надоедать в редакциях, участвовать в «акциях», крутиться на тусовках, короче, активно «делать имя». Она перевелась на ВЛК. Получила комнату. Свою квартиру на два года сдала какому-то хачику, взяв деньги вперед. С ней стала жить в комнате подросшая дочь, которая усиленно искала богатого москвича. Неля уж, грешным делом, размечталась: вот найдет дочка какого-нибудь богача, мильонщика, со связями, и она при них, при молодых, уж как-нибудь пристроится. Но все не сбывались ее мечты, хоть и ходила дочка в дареных соболях, и на пальцы ей надевали дорогие кольца с брюллами чистой воды, и на иномарках подвозили к самому подъезду, — но всякий раз дело кончалось очередным абортом. Неля завидовала дочери: эх, если б она была в ее возрасте, да такая же смазливая, уж она бы… А то ведь наградил Господь внешностью, как с картин Босха: лоб в два пальца, волосы — солома ржаная, нос утиный, картошкой, ноги короткие, да еще и косолапит. (Конечно же, читатель понимает, это не самооценка Нели — это авторский, беспристрастный взгляд, — она-то считала и считает себя ничем не хуже Мерилин Монро.) Впрочем, Неля тоже времени даром не теряла. Пока дочь приценивалась да перебирала, Неля подцепила какого-то болгарина. Хоть и старый, и замухрышка, но зато иностранец, какой-никакой. Три месяца они «встречались», она даже перевела на русский язык пару его совершенно бездарных рассказов, потом предложила ему «узаконить» их отношения. Он сделал вид, что не понимает: по-русски плехо у него. Она подробно разъяснила. Он опять вильнул: надо подюмать. Она пригрозила: посадит! Это не в ваших европах, у нас с этим строго. И тут он послал ее по матушке, причем совершенно чисто. Ах, так! Накатала на козла неблагодарного заявление — трудно что ли?!

И вот — суд. Самый справедливейший и самый народный среди всех народов. Кстати, народу в этот раз в зале было — битком, пол-общаги притащилось. Пришли, гады, защищать иностранца. А свою, русскую, значит, топить. Он — бедный страдалец, а она, выходит, Люська-хабалка? Ну что за народ?!

Да, все как один утверждали, что не было никакого насилия, что жили они, дескать, открыто, гражданским, можно сказать, браком, болгарин ей даже не изменял, в отличие от нее… А один даже отпустил двусмысленную фразочку, что есть, мол, характеры настолько лживые, что даже истина в их устах воспринимается как ложь. И напрасно некоторые думают, что кто-то может позариться на сорокалетнюю неумную подловатую дурнушку, ведь что у юного красота, то у старого — срамота…

В общем, иск отклонили и болгарина отпустили. Чистая климовщина, все кругом дегенераты и извращенцы, и судьи тоже, потому и покрывают «своих». Оно и понятно — рука руку моет. С тех пор Неля совершенно перестала верить людям. Все кругом — жлобы. Настоящие интеллигенты перевелись, за редким-редким исключением. Особенно заметно это среди так называемых предпринимателей. Где Морозовы, Мамонтовы и Третьяковы? Уж они бы, конечно же, не стали держать писательницу на пороге и при ней обсуждать, сколько дать денег, чтоб отвязалась, на книжку тиражом в тысячу экземпляров («Нет, это много, хватит и двухсот экземпляров!»), после чего бросают, как нищей, какие-то мелкие мятые купюры, засаленные и кое-где порванные. И приходится брать — что ж поделаешь?! — и обходить два десятка всевозможных «Торговых домов», чтоб наскрести деньжат на книжонку. В журнале, который обязан печатать местных авторов, советуют устраиваться на работу. А печатают самих себя. Но лишь стоило захватить как-то с собой секач и продемонстрировать его наедине тому редактору-русофобу, который был из детей войны, оставленный немецкой оккупацией, как сразу же местечко и нашлось для парочки Нелиных рассказов. Ха, боится! Конопатый ганс… В другом месте сетуют, что замучили, дескать, графоманы, шли бы к ним на стройку работать, нет же, все норовят строчить всякую хренотень про белых болонок, а кирпич таскать некому, — и вместо денег дарят целую стопку чужих брошюрок, которые все, как одна, тоненькие, на серой бумаге, без иллюстраций, а главное, без таланта, и везде один и тот же навязчивый бред: я гений бессмертный, а все кругом — биомасса, и потому все мне должны…

Однажды совершенно неожиданно, через одну женскую организацию, вывалилась бесплатная поездка в Париж и Испанию. Неля была потрясена увиденным, хоть ночевать приходилось на лавках вместе с парижскими клошарами, а питаться захваченной из России килькой в томате — устроители поездки оплачивали только дорогу… Она плакала от горя и обиды, что родилась в России, а не в Европе. Всю неделю вела дневник и потом написала целую книгу — своих впечатлений от Европы и Парижа. Но вот только денег на издание этих заметок никто не дает. Все даже возмущаются: мы тут, дескать, горбатим на благо родины, а некоторые тунеядцы по европам раскатывают. Одна воровка, бывшая в прошлом завмагом сельпо, а теперь возглавлявшая Центр межгосударственной торговли и отличавшаяся тем, что любила по случаю фотографироваться с известными людьми, а потом убеждавшая, что со всеми с ними на дружеской ноге, — та вместо денег подарила какое-то старое кожаное пальто, с побитым молью воротником, вроде как облагодетельствовала. Другой, пузатый банкир, стал при ней читать книжку и критиковать, придираться к словам и фразам. «Что это такое? Как это понять — „Она молчала умно, она может, — внучка профессора…“ Что это еще за бред?» Неля вырвала у него из пухлых ручек только что подписанную книжку, изодрала ее в клочья и швырнула те клочки в его толстую морду. И он не посмел ничего сделать, лишь пробормотал побито вослед: «Теперь я понимаю, что подвигло Чехова написать рассказ „Чернильница“». Ха, слабак! Понимает он… Третьему, белобрысому куркулю, который оплатил ее счета за квартиру и телефон, но живых денег не дал, потому что сам, дескать, недавно вернулся из Австрии и поиздержался, рубанула правду-матку, что, мол, с жиру бесишься, ездишь за границу, в горы, на лыжах кататься, а она… а она — сердце каждый день из себя достает! И что все вы тут воры и гады. Родину продаете!

Да, в последнее время она потеряла веру в русский народ. Никуда не годный этнос. Не способный оценить свою духовную элиту. Встречи с ней не устраивает, книги не покупает. А ведь они такой кровью даются… Даже дома, в родном «спецхозе», совершенно равнодушны. Ни одной встречи не устроили. Не говоря уж о том, чтоб музей открыть. Какой там музей — даже для библиотеки ничего не купили. Пришлось дарить. Взяли бесплатно и даже прочитать не удосужились. Приехала в следующий раз, а книги как лежали, так и лежат, непрочитанные, со склеенными кое-где (типографский брак) страницами. Как бросили в угол, так и лежат, паутиной заросли. Библиотекарь глаза отводит: не берут. Не интересно. Ага, Маринина им интересна? А духовная литература, значит… Дег-ра-да-ция!

И вот идет Неля по знакомой, все такой же грязной, как и сорок лет назад, улице. Все так же тут льют помои на дорогу, а сараи обмазаны коровьим навозом, — и будто нет на свете Москвы и Парижа. У остановки стоят двое вроде как знакомых мужика, ждут автобус. Но Неля не замечает своих одноклассников, их и в самом деле узнать трудно — седые, испитые, сутулые, в драных фуфайках. Пятьдесят лет в кирзачах — это вам, господа-товарищи, не фунт изюму. Вот подходит автобус. Народ рассаживается. Неля обращается к водителю:

— Вы не подскажете, господин шофер, какова цена билета? А то я сюда на иномарке добиралась…

Народ ухмыляется. Один мужик спрашивает другого:

— Кто это выламывается? Вроде как знакомая личность…

— Ды Люська Побирушкина, аль не признал? Теперь она — Неля!

— Неля — ишь ты! Это та, что в плетенке, возле свинарника, жила? Их еще «старцами» называли? Ух ты, не узнать. Поетесса! Брешуть, у Париже была…

— У Париже, говоришь? Хм! Лишь бы не работать… Один грузиняка со мной по сто семнадцатой тянул срок, так трепался…