Чтение онлайн

Варнас любил Унгольда за его вечную тишину и за то, что называется, дельность. Потому что, если уж тот и говорил, то точно что-то сверхзначимое. Слово его имело иногда на Вильгельма действие отрезвляющее и ему было обидно, когда тот явно с ним не соглашался. Унгольд – эта неподкупная Фемида, всегда знал, как будет правильнее и мог уничтожить своими простыми аргументами ту сторону, которая, по его мнению, была не права. И этой «неправой» стороной очень часто оказывался Вильгельм, которому от Моисея доставалось, в основном, за браваду и мальчишество. И еще за откровенное западничество и либерализм, которые еврей Унгольд презирал всем сердцем, признавая за Россией особый путь, от славянофильства, однако, столь же далекий, сколь была далека «Бекманская горечь» от «Поммери». О своих взглядах он распространялся мало, зато каков был в молодости! Хотя, чего греха таить, в молодости у каждого думающего человека была своя теория построения счастливого государства. У Унгольда она была утопического типа. Он, например, считал, что все наши беды происходят от проблемы выбора, поэтому в своем идеальном государстве он видел человека, принимающего решения раз и навсегда во всех областях жизни: чтоб жена была одна и профессия, и ребенок тоже один, чтоб не дай Бог, кого-то там чем-то не обделить. Еще до революции он издал брошюру со своими идеями, но, как и все мы – смертные, натолкнулся на свое же «я никогда так не сделаю» – разошелся с женой, полюбил другую, и идею своего идеального государства похоронил.

Теперь и брошюру, и жену он вспоминал с горькой усмешкой, а когда его спрашивали, как построить здоровое государство, он отворачивался и молчал особенно сурово.

***

Три приглушенных отрывистых стука в дверь – сегодня Варнас пришел первым. Безмолвно кивнув Унгольду, он прошел к своему любимому пианино – его к нему тянуло невероятно. Этот инструмент всегда был для него символом той жизни Адмиралтейской части Петербурга, по которой он вздыхал – по всем этим оранжереям, белым скатертям, фруктовым вазам и поездкам в сад «Аквариум» на Каменноостровский. Он осторожно провел своими красивыми длинными пальцами по запыленному клапу, как бы говоря «привет, друг, просыпайся», потом уже менее осторожно прикоснулся ладонью, приподнял крышку, посмотрел на клавиши, и живо вспомнил – синематографы Невского! Тогда целыми днями бегал он по всему проспекту и играл иногда с утра до ночи, так что себя не помнил, начиная от «Урана» и заканчивая «Гигантом» на Невском 110. И в ночи потом мчался на Васильевский остров в «Три осины», где кутила, в основном, всякая дрань. Но даже судьба безвестного таперишки и все эти игрища по кабакам не заставили его разлюбить инструмент. И сейчас он смотрел на него, как и всегда, с большой любовью.

– Ну сыграй уже, чего смотришь, – раздался у двери звонкий голос Коновалова.

– Не хочется, – тихо ответил Варнас, отойдя в сторону.

– Вижу я как тебе не хочется. Оторваться не можешь от этой посудины.

– Это все же память.

– «Три липки» твои – это память? Или шатания в мороз по Невскому – память? Хороша ж память!

– «Три елки» ж вроде были, – войдя, пробасил Курцвайль, скрыв своей массивной фигурой единственный источник света – настольную лампу.

– Ладно, Яша, не издевайся. Ранимая душа творца, понимаешь, – усмехнулся Николай, упав на стул.

– «Три осины», – грустно улыбаясь, произнес Варнас, – помню, мне там однажды разбили голову бутылкой мадеры.

– Полной?, – изумленно возопил Перекопов, вваливаясь в кабинет.

Коновалов свистнул:

– Ох, вы батюшки мои, смотрите! Идет поэт, невольник чести. Федя, ты где опять успел хлебнуть счастья?

– Николай Савелич, не завидуйте, – пробурчал тот, устраиваясь в темном углу.

За Перекоповым вбежал, как всегда, суетливый Зорский и, захлопнув за собой дверь, затараторил:

– Так все, все в сборе? Не ждем, не ждем. Товарищи, по местам.

Унгольд поправил шторы на глухо занавешенном окне, достал чистый лист бумаги и вопросительно посмотрел на Варнаса.

– Вещай, генералиссимус, – обратился к нему Николай, закуривая.

– Во-первых, Немич едет….

Курцвайль взволновался:

– Кого? Кого взял?

– Ростовцева.

– Кто это?, – недовольно спросил Зорский, нахмурившись.

– Помилуй тебя Гриша, Бог, – укоризненно ответил Курцвайль.

Зорский цокнул:

– Я вот, например, не знаю! Вот как бы Краснова или Врангеля! Что этот Немич там делал столько времени? Небось гулял с казачками да пил вино! Что теперь нам с этим Ростовцевым делать? И, главное, столько времени потратили и денег. Вот, Эдмундович…

– Тише!, – зашипел Унгольд.

– Эдмундович, – перейдя на полушепот, продолжал Зорский, – сожрет нас за то, что столько казенных денег пустили на экспедицию Немича, чтоб он нам рядового офицеришку привез. Позорище, одним словом, друзья. Весь наш суд прахом пойдет.

– Да что ты, Гриша! Господь с тобой! Какой же рядовой офицеришка. Так ведь он Корниловец, и один из командиров ихних. Да много чего еще, наверное, там вскроется, – не унимался Курцвайль.

– Хорошо, прекрасно! Кто здесь знает, чем знаменит некий Ростовцев?

– Гриша, чего ты хочешь? Ведь не ты один ничего не знаешь! Что у нас в газетах пишут? У нас и про Деникина-то ничего никто сказать не может, кроме «Все на борьбу с Деникиным».

– Я тоже о нем ничего не знаю, – вмешался Варнас, но… по словам Немича – на Юге он знаменитость.

– Но ведь, Вильгельм, мы не на юге! А нам нужно, чтобы об этом процессе говорила вся Москва!

– Ты прав. Но у нас теперь есть немного времени, чтобы изменить ситуацию. Коль, у тебя же есть кто-то в «Правде»?

Коновалов лукаво улыбнулся Варнасу и сладким голосом пропел:

– Ну, есть там Сонечка, Анечка…

И затем резко перейдя на серьезный тон, добавил:

– И Алексей Петрович.

– Кто такой Алексей Петрович?

– Да это редактор там. Фамилия у него еще такая… Не то Итальянцев, не то Американцев.

– Французов!, – заорал Перекопов из угла.

– Во! Точно!

– Сходи к нему завтра, сочините что-нибудь про этого Ростовцева, но обязательно, чтоб статья вышла следующим номером, чтоб расклеили ее на всех стенах по городу. Начните с того, что везут в Москву судить адьютанта Врангеля. Далее в свободной форме: столько-то убил, столько-то замучил. Обязательно пишите побольше, чтобы люди запомнили.

– А не сильно ли?, – вмешался Зорский.

– Да какая разница, что они там напишут. Нам нужно привлечь внимание, поэтому пусть этот Французов не стесняется писать все, что ему в голову придет. Так и передай.

– Ну, передам, – кивнул Коновалов.

– И передай, что мне нужно широкое общественное возмущение. Впрочем, эти журналисты знают свое дело. Найди еще какую-нибудь вдову и заплати ей, пусть ходит по очередям и плачет, как она без мужа осталась по вине этого Ростовцева.

– Да ты, Вильгельм, провокатор, – вставил Зорский насмешливо.

– Дальше что… Дадим через Чичерина приглашения зарубежной прессе, чтобы в день суда у нас были все.

– Это уже не суд, а концерт!, – продолжал свою атаку Зорский, – ты, Вильгельм, не читая швырнул заметки Эдмундовича в мусор, а теперь сам ставишь тут какой-то спектакль.

– Не такой, – повысил голос Варнас, шагнув в центр комнаты, – у нас будет суд присяжных, будет адвокат и обвинителем будет не какой-нибудь Луначарский, а настоящий специалист из царских.

– Ага, то есть ты сегодня дашь задание Французову напечатать сказку в главную газету, а завтра – у тебя честный суд и на нем окажется, что Ростовцев твой – ангел во плоти! И что ты тогда будешь делать?

– Так не может быть в условиях гражданской войны.

– Тогда что это за суд, если ты заранее знаешь, что его – в расход! Вильгельм, ты противоречишь сам себе! И вся эта твоя идея с судом мне изначально не нравилась. Все ради запада, да? Запад тебе покоя не дает?