Чтение онлайн

– Да Вильгельм просто хочет по Парижу гулять и Монпарнаса на балконе читать, -усмехнулся Коля, никогда не упускавший возможность кольнуть Варнаса за западничество.

– Мопассана!, – очнулся Перекопов.

– Вы очень мелко берете, – начал Варнас.

– Ну куда уж нам до Помассана?, – кривляясь, отвечал ему Коновалов.

– Мопассана, деревня! Провинция! Дичь!, – еще сильнее заорал Перекопов.

– Э!, – замахнулся в него Николай зажигалкой.

– Да, идея с этим судом была не до конца продумана. Но давайте посмотрим на положительные стороны. Главная цель – привлечь зарубежную прессу и показать им, что у нас все в порядке. Одного Джона Рида уже недостаточно! Они приедут к нам и посмотрят. Я просто хочу вам напомнить, что мы все еще находимся в дипломатической изоляции. То, что Англия и Франция оставили белые армии еще ничего не значит. Это, конечно, немного. Но мы можем хотя бы попытаться изменить ситуацию. Недавно я говорил по этому поводу с Джоном…

– Опять этот Джон! Я тебе говорю, он двойной агент!, – взорвался Зорский.

– Это не так, – невозмутимо продолжил Варнас, – он, между прочим, обещал помочь. Но, при условии, что процесс будет прозрачным и понятным всем. Все материалы дела должны быть доступны. Другой вопрос. Гриша, почему ты так удивляешься, что приговор суда мне ясен? Какой еще приговор можно вынести в таких условиях?

– У нас люди добрые, – заметил Курцвайль.

– Ты давно ли людей-то видел?, – слегка тронув его носком сапога, вмешался Коновалов, – меня только за один день два раза пытались ограбить и три раза обругали, да еще какой-то щенок плюнул.

– А ты больше по Сухаревке таскайся, вообще зарежут, – звучно засмеялся из своего угла Перекопов.

– Ладно, – заключил Зорский, обращаясь к Варнасу, – хочешь суда, делай суд, но мое отношение к нему ты знаешь: ты тратишь время, миндальничаешь с Антантой, когда нужно заниматься другими делами.

– А какими делами можно заниматься, находясь в изоляции? Расстреливать гимназистов и юнкеров? Это дела по-твоему?

– Вильгельм, какого черта?! У нас полстраны в руинах лежит, а ты флиртуешь с французами! Нет уже никакой изоляции, де-факто мы уже признаны, остались формальности!

– Мы не можем жить и развиваться в отрыве от мира!

– Да сейчас мы начнем строиться, и они сами к нам прибегут.

– И как ты прикажешь нам строиться? Продразверсткой?

– Ты глупости говоришь!

– Нам нужно признание!

– Нам нужна мобилизация труда!

С места поднялся Унгольд:

– Так, все… это невозможно. Вы оба по-своему правы, но я больше не хочу тратить время на ваши бесконечные споры. Пожмите друг другу руки и продолжим обсуждать другое. И не лезьте, я вас попрошу, к большим делам, когда вы в своих мелких разобраться не можете. Что до суда. Пусть он будет, раз уж и Немич едет. Этим судом, Гриша, мы может и ничего путного не добьемся, но уж точно ничего и не испортим.

Варнасу стало неприятно, словно Унгольд пренебрежительно отмахнулся на него. Не смотря в глаза Зорскому, он подошел к нему и после короткого рукопожатия, отвернулся.

– Теперь главное, – после того как все одновременно закурили, начал Варнас, – сегодня я был в Кремле. Зиновьев отчитывал меня на протяжение часа: за то, что я пытаюсь разрушить целостность ВЧК – лучшего из органов Советской власти, за то, что спорю с Дзержинским и так далее.

– Странно чего это Зиновий так за Эдмундовича начал беспокоиться, удивился Курцвайль, – помнится мне совсем недавно у них был неплохой такой конфликт.

– Тут по-другому сработало, через Ильича. То есть, Дзержинский пожаловался Ильичу, а тот не желая разбираться в наших междоусобицах перепоручил это дело Зиновьеву. Поэтому свое дальнейшее продвижение в СНК я пока считаю невозможным. Пусть Гриша идет.

Зорский округлил глаза и подпрыгнул на стуле:

– Это уже издевательство! Да ни в жизни я в эту клоаку не полезу, не хочу!

– Почему ты думаешь прежде всего о том, чего ты хочешь или не хочешь?

– Вильгельм, какого черта!? Мы ни разу даже не говорили о том, что я буду в СНК, а сейчас ты мне говоришь, что у меня нет выбора? Кто меня сейчас изберет туда? У них там все равно, что святое семейство – все друг за друга!

– Ты как обычно все преувеличиваешь.

– А ты, как обычно, все недооцениваешь!

Унгольд хлопнул по столу:

– Так, все. Вы мне надоели оба. Если Варнаса сегодня отчитывал сам Зиновьев, значит ему пока в СНК дорога закрыта. Поэтому, Гриша, пойдешь ты. Мы слишком долго добивались этого места, чтоб сейчас сворачиваться. Так, не бесись, пожалуйста.

Зорский вскочил с места и, обхватив руками свою плешивую голову, забегал по кабинету, шепча под нос проклятия Зиновьеву. Коновалов и Варнас переглянулись, едва сдерживаясь от смеха.

– Прекрати, Гриша, ничего не случилось.

– Не случилось, Вильгельм! Но вы сейчас хотите поставить меня на то место, к которому я не готов. Что они так взъелись на тебя, эти сукины дети?

– А они там все в Кремле его не любят за то, что он их выше всех на голову, а то и на две, – заметил Николай, занося руку над головой.

– Ты тоже это заметил?, – заинтересованно повернулся к нему Курцвайль, – когда я прихожу, они всегда стараются побыстрее прыгнуть за стол, чтоб не дай Бог не оказаться рядом.

Зорский описал еще один круг и без сил упал на стул:

– Смирился. Пусть будет по-вашему. Но, Вильгельм, пообещай, что при первой же возможности, ты опять возьмешь все на себя.

Варнас пожал плечами и отошел к окну, что как бы значило «кто теперь скажет, когда эта первая возможность наступит».

– Ой, Гриша, – махнул рукой Николай, – сейчас там завертишься и уходить никуда не захочешь.

– Там вертеться – особая наука! Я такой совершенно не обучен. Там и хитростью надо, и где – промолчать, где – наоборот. А я, сами знаете, этого всего не умею. Промолчать-то уж точно. Матушка говорила про меня всем, что спорить я начал еще с повитухой.

– Что же ты учил ее роды принимать?, – усмехнулся Николай.

– Уж учить-то может и не учил, но пару хороших советов точно дал.

Все на минуту замолчали, закуривая еще по одной.

– Мне тоже есть, что сказать, – нерешительно начал Коновалов, – вчера мне телеграфировал из Питера Полевский.

– Что?, – встревоженно спросил Варнас.

– Да не тебя. В общем, у них там запутанное дело. Есть некто Саблин, до некоторого времени исправно служивший на благо Красной армии: громил Северную Армию Юденича. Потом отправили его в Польшу, и там что-то с ним случилось: начал пить, буянить. Быстро его, поэтому, убрали от солдат и отослали обратно. Теперь есть вероятность, что он спутался там с поляками и на них шпионит. Брать открыто боятся – вдруг спугнут кого-то покрупнее, а вот подкопать можно. Полевский сказал, что легко его словить на женщину, только нет у них подходящих женщин – либо страшные, либо глупые, а нужна красивая, и что самое главное – хитрая. Поэтому я решил привлечь Берту.

Со всех сторон раздались страдальческие вздохи, даже Унгольд не выдержал:

– Оставь ты ее в покое уже! Только в себя пришел!

– Так, товарищи, прекращайте. Прошло уже не знаю сколько времени, я уже не тот человек.

– Коля, прошел всего год. Оставь девку в покое! И себя мучаешь, и ее, – взмолился Курцвайль.

– Коля у нас просто не понимает слово «нет», – улыбнулся Варнас.

– Вильгельм, ты-то куда? Я все осознал и все понял, сейчас я предложу ей договорные условия и ничего больше.