Чтение онлайн

С тех самых пор прошло уже больше двух лет. Хотя он не жил дома лет с пятнадцати, окончательный разрыв с матерью был лишь вопросом времени. Усугубилось все в 1915 году, когда его старший брат Владимир погиб на фронте. Мать обезумела – не стало ее любимого ребенка, и она винила в его смерти всех без разбора. А тут еще этот Вильгельм – бездельник и фантазер! Недаром же она была против давать ему это проклятое имя. Худой мир держался еще несколько лет, в течение которых она продолжала упрекать его во всем. Он приходил домой все реже, передавая деньги через порог. Во время одного из таких беглых визитов Агне попросила его пройти в комнату и поздороваться с матерью, которая оказалась больна и не могла подняться с кровати. Раздраженная против сына больше прежнего, она вместо приветствия прямо спросила его, действительно ли Чека арестовывает и расстреливает священнослужителей, и с живостью рассказала трагическую историю отца Тихона, которую услышала недавно где-то на улице. Не дождавшись даже ответа, она, между прочим, обвинила Вильгельма в неуважении к памяти отца, в неуважении к ней и к сестре и даже косвенно, но вполне понятно выразила мысль, что «вот лучше бы Владимир остался жив, а ты сгинул бы где-то в безымянной могиле». Без того разбитый известием о переезде в Москву, Вильгельм, не произнеся ни единого слова, подошел к красному углу, схватил старинную фамильную икону матери и швырнул ее в печь, которая топилась тут же, в комнате. Агне, пораженная увиденным, замерла на месте, а мать, с трудом выбравшись из-под одеял, жалко тряся седой головой, с ужасным воплем бросилась вслед за сыном, который уже с силой хлопнул дверью. За собой Вильгельм слышал этот ужасный крик, проклятья и фразу «ты не сын мне больше». И теперь, когда Агне повзрослела, он прямо видел перед собой мать – ее тяжелый, полный упрека взгляд, глубокую складку между бровями и две длинные пряди волос, свисающие со лба. На секунду ему даже стало жутко.

– Нет, Агне, я не приеду, – сказал он решительно, поднимаясь, – а теперь, прошу меня извинить, мне надо идти. Тебе, может быть, помочь с обратной дорогой?

– Но, я могу… Нет, у меня есть билет. Я приехала…

– Прекрасно! Я провожу тебя.

Подхватив сестру под руку, Вильгельм потащил ее в коридор. Он чувствовал, как она упирается, но его раздражение уже дошло до того предела, что он готов был вышвырнуть ее силой. Перед дверью он сунул ей в карман несколько розовых вавилонок, распрощался и, не дождавшись ответа, захлопнул дверь.

***

Вечером Коновалов еще чувствовал себя как обычно: храбрился, лгал и ничего его не трогало вовсе, не тревожили воспоминания, как и весь этот год. Хотя он не знал точно, тревожат они его или нет – он эту дверь закрыл, а что там за ней происходило, не смотрел – боялся. Что-то там за этой дверью определенно происходило. И когда сегодня утром он проснулся и прислушался к себе, то совершенно оробел. С тех пор, как Коля назначил Берте день встречи, ему все-таки мало верилось в то, что он когда-нибудь наступит. Ему казалось, что этот день бесконечно далек и возможно даже встреча их не состоится по какой-нибудь причине. Но вот он наступил, а с ним вместе пришел страх, тяжелые мысли… и прежние чувства.

По левую руку от него лежала румяная теплая Анечка, которой едва исполнилось семнадцать, а может было и того меньше. Она была мила, послушна, и глаза ее были пусты, как два пересохших колодца. Когда между ними заканчивалась любовь, Коля хотел ее убить, так она его раздражала. Чтобы не надавать ей пощечин, он обычно уходил и курил до того момента, пока она не засыпала. Еще у него была машинистка Татьяна. Она была постарше, но ничуть не умнее сахарной Анечки. Таня любила произвести впечатление, не краснея говорила непристойности и могла перепить любого мужчину. На деле же была жутко застенчивой и стеснялась раздеваться при свете. Еще у него была театральная актриса Светлана. Эта с большой претензией на изысканность, кокетка, но такая же безнадежно глупая, как две предыдущие. Она требовала развлечений, дорогих подарков и чистых простыней, то и дело вставляла безграмотные французские фразы и наивно полагала, что Николай ей верен. Еще была у него подруга Светланы – Наденька, тоже актриса, но совсем никудышная – играла она, в основном, безымянных персонажей. Она самоотверженно и преданно любила Колю и доходила до того, что раз в неделю по доброй воле мыла у него дома полы и стирала белье. Надя ужасно боялась, что Светлана узнает об их связи, и чтобы не вызвать подозрений у подруги, мыла полы и в ее квартире тоже. Были у него две сестры – Ольга и Анастасия, была грузинка Лала, в Твери у него жила Катя, во Владимире – Верочка, в Питере остались Маша и Зинаида. Но все они были для него только кратковременным удовольствием, и он даже не помнил, как там точно, кого из них звали, поэтому во избежание недоразумений, называл всех одинаково неопределенно «дорогая».

По-прежнему волновала только та, что осталась за закрытой дверью, та, которую забыть он не мог, как ни старался. Та, которую он искал во всех этих безымянных женщинах. Та, с которой, он должен был встретиться сегодня снова, похоронив год своего относительного спокойствия. Поэтому, когда до назначенного их свидания оставались минуты, он хотел выброситься в окно, лишь бы снова не падать туда, откуда ему (он знал) в этот раз уже не выбраться. Но желание увидеть ее было сильнее.

Жестокая, бессердечная Берта – ее имя каленым железом выжжено было у него на сердце. Он искренне верил, что встреча с ней была его проклятьем, иначе, как было объяснить чувство, которое он не мог контролировать. Это была даже не любовь, а что-то болезненное: это чувство не вдохновляло его, а, наоборот, пробуждало в нем самые темные, животные стороны. Ведь даже заполучив Берту силой и угрозами, он не мог успокоиться, и много раз думал о том, что только ее мертвое тело решило бы все его проблемы. Он даже тайно ходил в церковь, чтобы отмолиться от этой напасти, но ему ничего не помогало. И со временем он немного утешился тем, что начал собирать ее из других девушек: вот у Татьяны, например, издалека профиль напоминал Бертин, а у Ольги форма губ была подобная, а у Верочки – глаза, и так далее…

Тщетно надеялся Николай, что встреча с Бертой не произведет на него прежнего впечатления. Выбравшись из Анечкиных объятий, он примчался на Лубянку и, чтобы скоротать время до назначенного часа, разбирал документы у себя на столе. Опасливо поглядывая на дверь, он иногда шептал: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…». Не надейся, Николай, она не опоздает.

Она всегда приходила вовремя. У двери застучали каблуки – это она идет, и шаг у нее быстрый и решительный, как всегда. В ожидании страшной минуты, Николай вцепился в стол, не сводя глаз с дверной ручки. И вот шаги затихли, ручка дернулась, дерзко, без стука вошла она и все, что он строил все эти полтора года, рухнуло. Она не изменилась за это время: может быть стала только немного бледнее. Как это бывает после долгой разлуки, Коля как будто не узнал ее сразу, или узнал, но не мог поверить своим глазам – живая! А он ее все это время хоронил!

– Ну, здравствуй, – сказала она, нервно снимая перчатку с правой руки.

– Ну, здравствуй, – ответил, пораженный Николай, жадно разглядывая ее лицо.

Весь его здравый смысл и смирение отверженной любви, которое приходит со временем, растворились окончательно, когда он, снимая с нее пальто, снова вдохнул этот запах восточных благовоний и жасмина, исходящий от нее. Он опять был готов угрожать, унижаться и заискивать перед ней, снова он ощутил это эгоистичное собственническое чувство и агрессивное желание подчинить себе ее жизнь, стать ее полновластным хозяином. К тому же это было так легко сделать – только руку протяни и забирай себе.

Сопротивляясь самому себе, выдержав сильное головокружение и тошноту, он сел на край стола, деловито сложив руки на груди.

– Что за дело?, – спросила она нетерпеливо, но опасливо глядя на него. Кажется, она уже поняла его состояние

Коля почувствовал, что его начинает знобить.

– Не присядешь ненадолго?

– Нет. Говори, что у тебя за дело.

– Мне нужно, чтобы ты поехала в Питер, – начал он неуверенно, – суть дела, в общем-то, в чем… Там есть один такой генерал… полковник Саблин, его подозревают в связи с поляками. Нужно его разговорить и узнать что-нибудь об этом.

– С какой стати он станет мне что-то говорить?

– Тебе скажет.

– Мне нужно с ним спать?, – хладнокровно спросила она, надевая перчатку обратно.

Коля заметил это нервное движение, которое почему-то мгновенно разожгло в нем животную страсть.

– Ну зачем сразу спать. Нужно поговорить.

– Ты действительно думаешь, что ему будет интересно со мной разговаривать?

– Я действительно думаю, что ты знаешь, что тебе делать.

– Сколько?

– Сколько скажешь. Назначай цену сама.

– Двести.

– Хорошо.

Дрожащей рукой он протянул ей конверт и мятый бумажный пакет, перевязанный бечевкой:

– Здесь билеты и деньги. Выезжаешь через пять дней. Остановишься в «Англетере», там для тебя будет готов номер, назовешь мою фамилию. Как приедешь, сразу иди на Гороховую, спроси Полевского, он тебе подробно все расскажет.

Не глядя на него, она кивнула и сделала шаг в сторону двери. У Коли затряслись руки – он представил, что потеряет ее снова. Не рассчитав силы, он грубо схватил ее за запястье, и это прикосновение еще больше распалило его.

– Берта, подожди.

Увидев ее искривленное от боли лицо, он ослабил хватку, но руки не выпустил.

– Отпусти, – гневно прошептала она, упираясь.

– Берта, подожди. Не злись, прошу тебя. Минуту! Одну минуту!

– Что?

– Я хотел узнать, как ты, как твои дела. Всего лишь хочу узнать, как твои дела.

Она упорно пыталась освободиться, он настойчиво продолжал сжимать ее запястье. В ее глазах он опять увидел знакомое отвращение, но все равно не отпустил. Берта отчаянно вырывалась: она живо вспомнила его липкие поцелуи, эти страшные ночи с ним в одной постели.