Чтение онлайн

Дед умел рассказывать. Может, и привирал. В частности, о том, что те коммунисты, которые вставляли палки в колеса и объявили старика умалишенным, сейчас стали крутыми и верующими. Дедуля конфликтный, все по редакциям писал. По письму Жуков и узнал про задротовского подвижника.

От полного разгрома общины в свое время спасал метод: фронтовик кидал охапку орденов и медалей на стол секретаря райкома и требовал исключить себя из коммунистов (он в партию вступил на фронте). Партийные бонзы побаивались старика и оставляли все как есть. А при переводе стрелок наших расейских путей с коммунизма на капитализм метод работать перестал. Просто районная власть подбирала послушных и неконфликтных, а всех остальных тупо сначала прессовали, потом гнобили или игнорировали. Дед попал во вторую категорию.

С дедом тогда общение было что надо - потому что Миша однофамилец полководца Победы. Старик и Сталина уважал, и в коммунизм верил, и в Бога. А уж когда хватанули по сто... ну, может и по триста "фронтовых", вообще стали закадычными друзьями. Впрочем, на всякий случай Миша так и не признался старику, что Жуков - наполовину еврей, причем, по матери. Имеется в виду не маршал, а наш журналюга.

Далеко не всякий у нас в Расее адекватно реагирует на вопросы крови. Как-то брал Миша интервью у великого нашего живописца Ильи Сергеича Глазунова. То сразу поставил условие: у кого нет отчества - у того нет и Отечества. Беседа текла в таком примерно ключе: "Ну, вы понимаете же, Михаил Викторыч, что эти евреи..." Дальше - список некоторых дел. Тут Жуков, обладающий, к слову, вполне себе арийской внешностью, и брякни: "А я ведь тоже как бы из этих..." Нет, скандала не было. Но исчезла задушевность, а вскоре закруглился и задушевный разговор. Скорее всего Илье Сергеичу просто стало стыдно. С той поры Жуков не признается. Что тоже стыдно, ибо мама, Эмма Марковна Альбац, была очень даже приятная себе женщина и вообще работала заведующей детским садиком. А за отца Миша ничего сказать не может; он просто рос без него. Виктор Аскольдович Жуков – врач. А больше Миша не знает об отце ничего. И так, к слову пришлось: Илья и Михаил - имена еврейского происхождения. Но как же звали того задротовского деда-то как ни напрягал Жуков свое серое вещество, не всплывало - и все тут.

Церковь, когда Жуков ездил в Задротовку по заданию, так до конца и не была восстановлена. Вся в лесах, частью оштукатуренная, но в основном с голыми кирпичными стенами. Миша помнит: храм большой, чуть не третий по высоте во всей России. Священники менялись как... ну, в общем что-то на приходе никто не задерживался. Миша не забыл слова деда: "Церковь стоит на силе веры каждого из нас..." При этом сам старый солдат любил в разговоре вставить крепкое русское слово. Что думал - то и говорил. Таким всегда нелегко.

Так вот... ни имени-отчества, ни фамилии героя своего давнишнего материала Жуков так и не вспомнил. Еще пять лет назад он здорово заплутал в Задротовке, раскинувшейся на холмах, изрезанных оврагами, выискивая дом старика. Но Миша надеялся на наш русский авось. Ну, и на свой далеко не самый тупой язык, который всегда покамест доводил куда надо. В журналистской практике Жукова этих райцентров было столько, что все они начали вливаться в нечто общее и неопределенное. Да и как иначе, ежели везде Ленин, улицы Луначарского и Цурюпы, рынок и автостанция?

К слову, Задротовская автостанция осталась на прежнем месте, на широкой центральной площади, под сенью того самого храма. Храм за пять лет не изменился. Все те же леса, разве только сильно обветшалые и, кажется, работы вовсе не продвинулись. Старухи лениво подметали пыльную площадь, бомжового вида мужички складывали в ящики из-под телевизоров, прикрепленные к шасси детских колясок мусор. Сегодня четверг, похоже, был базарный день. Обычно в райцентрах после базара жизнь замирает до понедельника.

Миша спросил о гостинице у попутчика в кепке "ЛДПР" тот скуксился, но снизошел до ответа:

– Была. Закрылась.
– И посмотрел в лицо Жукова с заметным сожалением.

Да, действительно: входная дверь на одноэтажной каменной постройке с разбитой вывеской "ВОСХ.." была на ржавом замке. Похоже, заведение нихт функционирен с дня отъезда Жукова из Задротовки пятилетней давности.

Солнце между тем нырнуло за дома, близились сумерки. Мише решился прервать размеренные движения одной из бабок:

– Мать...
– (Чуть не добавил: вашу) - А вот тот дедушка, который все вот это восстанавливал... он... где? – И указал на храмину.

Женщина приставила метлу к ноге как будто она постовой, пристально упулилась в Жукова.

– А на што он тебе?
– Наконец изрекла она.

– Знакомы.

– С кем?

– С дедушкой.

– Каким дедушкой?
– Старуха намеренно поставила Жукова в неловкое положение. Действительно: если ты знаком - назови хотя бы имя. Ну, как этой ведьме объяснить, что таких стариков Мишиной журналистской практике - как березовых ветвей в ее венике.

– Забыл имя.
– Честно признался Жуков.
– Давно это было.

– А-а-а... понятно тады.
– И бабка замолчала.

– Ну, так...

– Сынок...
– Старуха вышла из оцепенения.
– Ты вона туда иди, два оврага перейдешь - там и спроси.

"Вот, бисово отродье, подумал Жуков, издевается еще..." Но надо было поспешать, а то скоро стемнеет. Времени тратить на все эти издевательские беседы неохота. Бабка дала направление - значит скорее всего жив. Двинулся в указанную сторону, силясь вспомнить старые факты. Тогда она и вправду, кажется, перебирался через овраги.

Вдруг - абсолютная тишина. Миша аж испугался: оглох. Резко обернувшись, Жуков увидел, что мужики и бабы, замерев наподобие терракотового воинства китайского императора, провожали его сожалетельными взглядами.

Волосатая гора

За вторым оврагом из одной точки начинались сразу три улицы. "Языки" так и не встретились, а зрительная память вновь не выручила. Стала наклевываться легкая паника: весна, ночи трескучие, а ночевать где-то надо. В принципе Миша через всякое проходил - опыт. Однажды он попал в городок Куртамыш (это Курганская область) в декабре, в тридцатиградусный мороз. Надо было ехать в село Вилкино, транспорта нет в принципе, а селение вымерло уже в пять вечера. И ничего - ночь провел на посту ГАИ, да еще и водочки с ментами хватанул. Тем более при Жукове всегда есть такие волшебные бумажки, которые обмениваются на товары и услуги.

Миша не стал суетиться, просто сел на пенек у перепутья, достал из рюкзачка пирожок и принялся неторопливо уминать. О вот появился человек. Он представлял собою маленькую круглую бабу в телогрейке и цыганском пуховом платке. Поднимаясь со дна оврага, женщина с любопытством изучала Михаила.

Дождамшись, Жуков неторопливо объяснил ситуацию, сказал, что заплатит вперед. Мадам с усиками (представилась Клавой) вняла и сказала:

– Ну, что ж... бывает. Ладноть.

Вот она, святая русская простота! Без церемоний и понтов. Это тебе не столица или какая-нибудь Европа. Пока шли улицею (правой из трех), Миша расспросил о старике. Женщина все и рассказала: дядя Лёня (о, Господи, и как Миша мог забыть!), Леонид Петрович Ходырев, помер два года назад. Дом его, на той улице, которая слева, сейчас разваливается, ибо жена скончалась давно, сын пропал неизвестно где, а других родственников не оказалось. Жуков тогда не интересовался личной жизнью старика, ленив и не любопытен.

– Что ж таким людям и без охраны надо в наших краях?
– Спросила Клава.

Миша и не знал, что сказать. Правду - что повиновался спонтанным чувствам? Нет уж. Соврал, что отстал от группы и сообщил правду о закрытой гостинице и о том, что хотелось повидать старика, о котором когда-то писАл.

– Повидаешься.
– Утешила Клава.
– Мы тебе устроим.

Двусмысленность Миша пропустил мимо ушей. Расея - страна большая, велик когнитивный диссонанс между сотнями разновидностей региональных культур. Трудно разобрать с ходу, что за месседж несут аборигены.