Чтение онлайн

Когда после этого Швейк проходил мимо штабного вагона, его окликнул надпоручик Лукаш и велел передать Балоуну, чтобы тот поторопился с кофе. Швейк поспешил исполнить поручение надпоручика и застал весь вагон распивающим кофе. Кофейные и молочные консервы надпоручика Лукаша были уже полупустые. Швейку тоже предложили кофе, но он отказался и сказал Балоуну: «Только что пришел приказ вздернуть в двадцать четыре часа каждого денщика, укравшего у своего офицера молочные и кофейные консервы!» Перетрухнувший Балоун вырвал у телефониста Ходоунского его порцию и помчался с ней в штабной вагон.

С выпученными от страха глазами Балоун подал кофе надпоручику Лукашу. «Я задержался, — заикаясь, начал Балоун, — потому как не мог открыть консервы». — «Небось жрал сгущенное молоко ложками, как суп, а? Знаешь, что тебя ждет?» Балоун запричитал: «Сжальтесь, господин обер-лейтенант! Осмелюсь доложить, трое детишек у меня!..» — «Смотри у меня, Балоун! Швейк тебе ничего не говорил?» — «В двадцать четыре часа меня повесят», — в ужасе ответил Балоун. «Дурила, — с улыбкой сказал надпоручик, — исправься ты уже, наконец! И скажи Швейку, пусть раздобудет чего-нибудь вкусного поесть. На, дай ему десятку! И принеси мне показать коробочку сардинок из моего чемоданчика!»

Когда Балоун вернулся от надпоручика, Швейк стал выговаривать ему за ненасытность. «Тебе бы такую свинью, как откормил один крестьянин. Свобода его фамилия, а живет он в Грусицах возле костела. Запер он поросенка в сарай, отвалил ему десять центнеров картошки и десять зерна, а потом о нем и думать забыл! Через некоторое время глядит — на сарае крыша разваливается! Это его свинья такой вымахала, что сарай вот-вот рухнет! Пришлось Свободе долбануть ее ручной гранатой. Крови из свиньи понатекло столько, что ее не успевали собирать в бочки, кадки и все прочее, что подвернулось под руку. Все было полным-полно».

Спустили ее тогда в ставок, а тот тоже скоро перетек, и кровь затопила хлев у нижнего соседа. Три коровы утопло. Целый кусок леса под Ежовым Свобода перевел на деревянные шпильки — ливерные колбаски нанизывать, а пузырь у свиньи, так тот просто преогромный оказался — целых десять непромокаемых плащей вышло! Колбасы этакими большущими кренделями висели у Свободы снаружи по стенкам дома, уж и не знали, куда их девать. А тут как-то проезжает автомобиль и вдруг — трах! — шина к чертям! Идет шофер к Свободе и говорит: «Хозяин, не откажитесь подсобить, выручите нас шиной!» Это он, понимаешь ты, колбасы за шины принял! Взял одну, надел на колесо и в лучшем виде докатил до самой Праги!»

Балоун принес надпоручику Лукашу коробку сардинок. Показать, что они еще целы. «Швейк уже пошел?» — спросил надпоручик. «Так точно, господин обер-лейтенант, уже отправился! — необычайно весело отрапортовал Балоун. — Сказал, что идет куда-то за станцию. А ежели поезд невзначай уйдет без него, так он сказал, что пристанет к автоколонне. И вообще просил, чтобы вы не изволили о нем беспокоиться. Он свои обязанности знает, даже если бы пришлось из своего кармана нанять извозчика и погонять за эшелоном до самой Галиции. А за извозчика потом можно вычитать из жалованья». — «Убирайся», — грустно проговорил надпоручик.

В штабном вагоне было весело, потому что офицеры получили по два литра вина и бутылке коньяку. Лишь одному Лукашу было как-то не по себе. Прошел уже целый час, а Швейк все не шел. Потом еще полчаса… Наконец из вокзальной комендатуры вышла и направилась к штабному вагону странная процессия. Впереди шел Швейк в сопровождении двух венгерских гонведов, за ними женщина с курицей в руках и мужчина с подбитым глазом. Один из гонведов вручил Лукашу сопроводиловку: «Настоящим препровождается Швейк Иозеф, взятый под стражу по причине ограбления супругов Иштван, проживающих в Ишатарче. Пехотинец Швейк, завладев курицей и будучи задержан ее владельцем, ударил последнего курицей по правому глазу!»

Надпоручик еще только подписывал расписку в принятии Швейка, но колени у него уже дрожали. «Так что осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, — обратился к нему Швейк, — этот разбойник требует за свою курицу пятнадцать гульденов. Но я думаю, что он на нее накинул еще десятку за фонарь под глазом. По-моему, и десяти гульденов за такой дурацкий фонарь тоже многовато. В кабаке «У старой пани» токарю Матею за двадцать золотых своротили кирпичом целую челюсть с шестью зубами, а ведь тогда деньги были подороже нынешних. Сам палач Волыплегер, и тот вешает за четыре гульдена!» — «Пойди сюда!» — кивнул Швейк пострадавшему.

Человек вошел в вагон. «Так вот, zehn Gulden, десять золотых, — на своем невозможном немецком языке обратился к нему Швейк. — Пять гульденов — курица, пять — глаз». Венгр не понимал; тогда Швейк перешел на язык, который в его представлении был венгерским: «"Ot forint, пять форинтов — кукареку, "ot forint — зенки, понял? Тут тебе штабной вагон, ворюга! А ну, давай курицу!» Швейк сунул оторопевшему мадьяру десятку, отобрал у него курицу, свернул ей шею, а затем выставил пострадавшего из вагона, дружески подав ему на прощание руку и с силой ее тряхнув. «J'o napot, добрый день, друг, адье! Проваливай, пока я тебя с подножки не сбросил!.. — Вот видите, господин обер-лейтенант, как можно все уладить. А теперь мы вам с Балоуном такой бульон сварганим — до самой Трансильвании аромат пойдет!»

Надпоручик Лукаш, не в силах дольше сдерживаться, вырвал у Швейка курицу и трахнул ею об пол: «Знаете, Швейк, чего заслуживает солдат, который грабит во время войны мирное население?» — «Почетной смерти от пороха и свинца!» — торжественно провозгласил Швейк. «Но вы заслуживаете петли, Швейк! Вы забыли присягу, негодяй!» — «Никак нет, господин обер-лейтенант! Осмелюсь доложить, не забыл. Я, осмелюсь доложить, своему пресветлейшему властелину его величеству Францу-Иосифу I торжественно присягал приказы его на любой службе выполнять, противу любого супостата, кто бы то ни был и когда бы ни было угодно воле его императорского величества, днем и ночью, везде и всюду…»

Не переставая есть надпоручика глазами, Швейк поднял курицу с пола и продолжал: «в любое время и по всякому случаю сражаться храбро и мужественно, войск своих, знамен и пушек не оставлять, жить с честью и с честью умереть! Да поможет мне в том господь! Аминь, А эту курицу, осмелюсь доложить, я не украл». — «Бросишь ты эту курицу или нет, скотина?! — заорал на него надпоручик. — Посмотри сопроводиловку, болван: «…препровождается солдат Швейк, взятый под стражу по причине ограбления…» А теперь ты мне скажи, мародер, скажи мне, шакал, дура бандитская, как ты до этого докатился?!»

«Так что осмелюсь доложить, — приветливо начал Швейк, — все это — как ни на есть сплошное недоразумение. Когда вы изволили отдать приказание насчет съестного, я первым делом раскинул мозгами, чего бы вам такого получше раздобыть. Я же хотел вам доставить горизонтальное удовольствие, я вам хотел сварить суп из курятины». — «Суп из курятины», — повторил надпоручик, хватаясь за голову. «Так точно, господин обер-лейтенант! Я, осмелюсь доложить, купил луку, лапши пятьдесят грамм и пошел в Ишатарчу, где за одной избой этих курей, ну прямо без числа было. Я, значит, подошел и выбрал самую большую — извольте, господин обер-лейтенант, сами посмотреть, сплошное сало!