Картинки похождений бравого солдата Швейка
Шрифт:
Но тут же опять подошел к вагону и рявкнул: «Запомните вы все! Придет время, вы еще у меня не так взвоете!» Оказавшись способным лишь на такое грозное обещание, Дуб направился к штабному вагону, где капитан Сагнер как раз допрашивал одного бедолагу из 12-й роты, который притащил откуда-то дверку свиного хлева, обитую жестью. Оправдывался солдат тем, что хотел-де прихватить дверку с собой на позиции на предмет укрытия от шрапнелей. Поручику Дубу это послужило поводом для большой проповеди на тему, как должен вести себя солдат. Капитан Сагнер, которому осточертела эта дурацкая болтовня, похлопал провинившегося по плечу и сказал: «Отнесите ее на место и проваливайте ко всем чертям!»
Поручик Дуб всерьез возомнил, что единственно от него ОДНОГО зависит спасение разлагающейся в батальоне дисциплины. Поэтому он обшарил весь вокзал и возле склада, где было запрещено курить, наткнулся на какого-то солдата, спокойно читавшего газету. «Habacht! Смирно!» — проорал Дуб и тряхнул его, что было силы. Венгерский солдат встал, даже не счел нужным козырнуть и пошел в сторону шоссе. Поручик шел за ним словно в бреду. Солдат прибавил шагу, а потом, обернувшись, издевательски задрал вверх руки, чтобы поручик Дуб видел, что он сразу же признал в нем офицера чешского полка. И был таков…
Пытаясь хоть как-нибудь сделать вид, что он ничего общего с этим происшествием не имеет, поручик Дуб величественно вступил в маленькую лавчонку и купил катушку ниток. Вернувшись в вагон, он позвал своего денщика Кунерта и проворчал: «Самому обо всем приходится думать! Уверен, что про нитки вы, конечно, забыли?!» — «Осмелюсь доложить, господин лейтенант, у нас их с собой целая дюжина». Когда Кунерт вытащил целую коробку ниток, поручик сказал: «Нет, ты только посмотри, супчик, какие у тебя тонкие нитки! А мои — сколько с ними намучаешься, пока разорвешь! На фронте все должно быть основательное, прочное! Я тебе не желаю, чтобы ты меня узнал! Ты меня еще не знаешь с плохой стороны!»
После этого Швейк имел с Кунертом беседу о его хозяине. «Чего это тебя не видать?» — спросил Швейк. «Да все с этим шалым вожусь… Та еще сволочь и дурак набитый! Коровье г… и то поумней будет». — «Да что ты, — удивился Швейк, — а я-то думал, какой славный мужик. Если когда спросит, не говорил ли я чего о нем, так ты ему прямо так и скажи: говорил и даже весьма хорошо. Редко когда встретишь офицера, чтобы так относился к солдатам — прямо отец родной! И еще не забудь сказать, что он мне показался сильно интеллигентным. И еще одно, — что я тебе внушал вести себя примерно, с полуслова угадывать и исполнять любое его желание. Так и заруби себе на носу!»
Через четверть часа поезд тронулся на Новую Чабыню. Под железнодорожной насыпью, у ручья, валялась развороченная полевая кухня. Показывая на нее Балоуну, Швейк сказал: «Видишь, Балоун, что нас теперь ожидает? Видно как раз обед должны были раздавать, а тут прилетела граната и разнесла все в клочья…» — «Грехи наши тяжкие, — горько вздохнул Балоун, — все за хулу мою. В бога-то я еще кое-как верил, а вот насчет святого Иосифа — сомневаться стал!» Вольноопределяющийся вмешался в разговор: «Эх вы, этим вы себе очень здорово поднапортили. Ведь святой Иосиф патрон всех тех, кто хочет освободиться от военной службы, ибо он был плотником, а вы, конечно, знаете мудрую поговорку „Посмотрим, где плотник оставил дырку?“»
Воинский эшелон остановился на насыпи. Внизу под откосом валялась всякая всячина, которую побросали русские солдаты при отступлении. Надо рвом гурьбой столпились солдаты; подошедший поручик Дуб сразу услышал, что Швейк им что-то рассказывает. «Что здесь происходит?» — спросил он строго. «Да вот, осмелюсь доложить, господин лейтенант, — смотрим, чего только не приходится бросать солдату, когда драпает. Тут-то оно и видно, как это глупо, когда солдат таскает с собой разную лишнюю ерунду». — «Вы, стало быть, считаете, что солдат должен бросать патроны?» — поспешно спросил поручик. «Что вы, господин лейтенант, ни в коем случае! Извольте посмотреть туда вниз — вон железный ночной горшок кто-то бросил!»
Как ни хотелось поручику Дубу столкнуть Швейка вниз под откос, он все же сдержался, но зато разорался на всех: «Разойтись! А вы, Швейк, останетесь здесь!» Они остались вдвоем; стали друг против друга, и поручик Дуб раздумывал, что бы этакое сказать Швейку пострашней. Однако Швейк опередил его: «Осмелюсь доложить, вот если бы удержалась погода…» Дуб вытащил револьвер и спросил: «Знаешь, что это такое?» — «Так точно, господин лейтенант, знаю. У господина обер-лейтенанта Лукаша точь-в-точь такой». — «Так вот, запомни, мерзавец, — со всей серьезностью проговорил поручик Дуб, — так и знай, что с тобой случится, если не прекратишь пропаганду!» С этими словами Дуб повернулся и ушел.
Подходя к своему вагону, Швейк встретил Дубова денщика Куверта. У парня вздулась щека, и он что-то несвязно бормотал, что, дескать, поручик Дуб ни с того, ни с сего набил ему морду. Мол за то, что Кунерт якшается со Швейком. «Раз такое дело, — спокойно сказал Швейк, — идем с рапортом. Австрийский солдат обязан позволить хлестать себя по мордам только в определенных случаях. А твой хозяин перешел все границы или, как говаривал принц Евгений Савойский, — отседова доседова!» Сейчас ты пойдешь и подашь рапорт, а не пойдешь, так я тебе сам морду набью, чтоб ты знал, что такое в армии дисциплина! Я иду с тобой. На военной службе пара затрещин — это тебе не фунт изюма!» Кунерт совершенно обалдел и позволил Швейку подвести себя к штабному вагону.
Поручик Дуб высунулся из окна и заорал: «Вам что здесь нужно, мерзавцы?» — «Держи себя достойно», — внушал Кунерту Швейк, подталкивая его перед собой в вагон. Появившийся в коридоре надпоручик Лукаш не на шутку удивился, ибо на этот раз лицо Швейка не выражало своей привычной благодушной серьезности. «Разрешите подать рапорт, господин обер-лейтенант!» — обратился Швейк. «Брось бузить, Швейк, мне это уже надоело!» — «С вашего разрешения, — сказал Швейк, — я ординарец вашей роты. А вы, с вашего разрешения, соизволите быть командиром 11-й роты. Я знаю, оно, конечно, очень странно, но мне известно и то, что господин лейтенант Дуб состоит у вас в подчинении».
«Вы уже совсем спятили, Швейк! — перебил его надпоручик Лукаш. — Вы опять нализались и самое умное, что вы можете сделать, это немедленно отсюда убраться!» — «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, получается аккурат то же самое, как однажды в Праге, когда пробовали защитную раму против попадания под трамвай. Господин изобретатель для ради этих испытаний пожертвовал собой, а муниципалитету потом пришлось выкладывать его вдове возмещение». И Швейк неумолимо продолжал: «Так что все должно идти по команде. Вы мне сами изволили говорить, что я обязан знать обо всем, что творится в роте. А ввиду этого я и позволяю себе доложить вам, что господин лейтенант Дуб ни за что, ни про что надавал по мордам своему денщику».
«Что за странная история… — сказал капитан Сагнер, — чего вы сюда толкаете этого Кунерта, Швейк?» — «Так что осмелюсь доложить, господин батальонный командир, все как есть должно идти по команде! Он же идиот, ему пан лейтенант Дуб портрет попортил, а он, видите ли, не может себе этого позволить — самому идти с рапортом! Если б не я, он бы, может, и вовсе никогда с этим рапортом не пошел. Прямо как Кудела из Бытоухова… Тот тоже, изволите ли знать, еще на действительной так долго ходил с рапортом по команде, пока его не перевели на флот и на каком-то острове в Тихом океане не объявили дезертиром. А вообще это, конечно, очень печально, когда из-за пары дурацких затрещин приходится идти по команде».