Чтение онлайн

— Вечеринка начинается, — я усмехнулся, но смех прозвучал чужим. «Умеренность» сгладила его, превратив в сухое покашливание.

Они вышли из-за скал, как тараканы из щели. Семеро. Грязные, голодные, с глазами, полными той животной жадности, что превращает людей в зверей. Главарь был крупнее остальных — широкоплечий детина с топором, на лезвии которого ржавчина соседствовала с запекшейся кровью. Его лицо украшал шрам, пересекавший левый глаз, который теперь слезился, глядя на нас мутным яблоком.

— Кошель или кишки! — зарычал главарь.

Раньше я бы разорвал их на куски со смехом. Теперь… Теперь я поднял руку, и «Умеренность» активировалась сама.

— Спи, — сказал я, и бандиты рухнули на землю, усыплённые магией баланса. Даже их дыхание синхронизировалось.

— Вы… вы их не убили? — Пит смотрел на меня, будто я отрастил вторую голову.

— Смерть нарушила бы равновесие, — ответил я, и мои собственные слова вызвали тошноту.

Филгарт ухмыльнулся:

— Может, теперь вы перестанете жечь деревни?

— Заткнись, пока я не выдернул тебе язык.

Но угроза прозвучала вяло. «Умеренность» душила мою ярость, как удавка.

Ночью у костра я пытался вырвать карту из колоды. Бесполезно. Она срослась с остальными, как паразит.

— Ненавижу, — я швырнул колоду в стену, но карты аккуратно вернулись в чехол.

— Она вам помогает, — Филгарт помешивал бульон, в который «Умеренность» заставила его добавить овощи вместо яда. — Вы стали… рациональны.

— Рациональность — для трусов и бухгалтеров.

— Зато мы до сих пор живы.

Я бросил в него кость. Он поймал.

— Видите? Раньше вы бы попали в глаз.

Пит фыркнул, но тут же затих под моим взглядом. «Умеренность» не одобряла конфликты.

Следующая засада встретила нас троллями-берсерками. Они мчались, круша скалы, но я активировал «Умеренность» вместе с «Силой».

— Замри.

Магия баланса сковала их тела, а «Сила» раздробила черепа. Без смеха. Без шуток. Методично, как мясник на заводе.

— Эффективно, — Филгарт подобрал троллий клык. — Но скучно.

— Следующего убью медленнее. Для развлечения.

Но я знал — не смогу. Карта не позволит.

Теперь колода шептала иначе. «Умеренность» дирижировала остальными картами, превращая хаос в симфонию. Даже «Шут» притих, его иллюзии стали… упорядоченными.

— Вы теперь как святой, — съязвил Пит.

— Святой с колодой Дьявола. Идеально.

Но в тишине ночи, глядя на карту, я чувствовал её истинную цену. Она не просто контролировала — она меняла меня. Стирала безумца, оставляя стратега. Хотел ли я этого?

— Нет, — прошептал я, сжимая карту. — Но игра ещё не окончена.

«Умеренность» дрогнула, но не отпустила.

«Умеренность» оказалась хуже, чем любая ловушка некроманта. Она не просто сковывала — она исправляла. Мои мысли, обычно прыгавшие, как блохи на раскалённой сковороде, теперь выстраивались в ровные ряды. Даже колода замолчала, придавленная её дланью. Я ненавидел это. Ненавидел тишину в голове. Ненавидел Питовы шутки, которые вдруг стали казаться… логичными.

— Господин Мрак, — Пит тыкнул в меня веткой, раздувая костёр. — Может, сегодня не будем жечь леса? А то в последний раз тролли чуть не поджарились…

— Заткнись, — буркнул я, но без привычной злости. «Умеренность» сгладила острые углы, превратив угрозу в совет.

Филгарт, сидевший напротив, ухмыльнулся:

— Нравится быть добреньким?

Я швырнул в него нож. Он воткнулся в дерево в сантиметре от его уха.

— Видите? — Филгарт вытащил клинок. — Раньше вы бы попали в лоб. «Умеренность» одобрительно дрогнула в колоде.

Ночью, пока другие спали, я вытащил проклятую карту. Ангел-демон смотрел на меня с усмешкой.

— Ты думаешь, контролируешь меня? — прошептал я, сжимая её. — Я — хаос. Я — безумие. Ты — пыль.

Карта вспыхнула, и я очутился внутри неё. Бесконечное пространство, где левое было правым, верх — низом, а голос «Умеренности» звучал отовсюду:

«Ты разрушаешь. Я созидаю. Ты — огонь. Я — горн. Без меня ты спалишь себя».

— Горн? — я рассмеялся, и смех разорвал иллюзию. — Я — пожар, который сожжёт даже тебя.

Ангел-демон взмахнул крыльями, и цепи опутали меня.

— Попробуй.

Я сжал карту «Умеренность» так, что пальцы онемели от ее ледяного прикосновения. Холод пронзил кожу, будто тысячи игл впились в ладонь, и мир рухнул в белую бездну. Когда я открыл глаза, то стоял в бесконечном зале из зеркал. Всё вокруг сверкало, как зубы надоедливого святого: пол, стены, даже потолок. И в каждом отражении — не я. В одном зеркале я был королём в пламенной короне, сжигающим города ради потехи. В другом — судьёй с весами, где на чашах балансировали чьи-то жизни. В третьем — тихим рабом в цепях, с лицом, которое хотелось разбить кулаком.

— Добро пожаловать в храм Равновесия!

Голос прозвучал отовсюду, как эхо в пустой пещере. Передо мной возник ангел. Нет, не ангел — пародия. Крылья из чёрного мрамора, лицо наполовину скрыто ледяной маской. В руках — весы: на одной чаше плясал огонь, на другой струилась вода.

— Ты — ошибка, — сказал он. Голос напоминал звон цепей. — Хаосу нужны границы.

Я засмеялся. Звук разбил тишину, как молоток витрину.

— Границы? Я их уже сжёг. Иди поищи в пепле.

Выстрелил «Силой». Кулак, способный снести башню, ударил в пустоту — сила растворилась, словно её проглотили.

Зеркала ожили. Из них вышли версии меня — те, кем я мог бы стать, если бы сдался. Один — расчетливый стратег в мантии, строящий планы вместо пожаров. Второй — «герой» с мечом, спасающий сирых и убогих. Третий — тиран, убивающий по графику. Все шагнули вперёд, хором повторяя:

— Порядок. Контроль. Баланс.

Я отступил на шаг. Не из страха — от брезгливости. Эти куклы были хуже, чем пилигримы, молящиеся на рассвете.

— Надоели, — рявкнул я и разбил зеркало кулаком.

Осколки взмыли в воздух, превратившись в стаю хрустальных ос. Они впились в ангела, но он даже не дрогнул. Лёд на его маске блеснул насмешливо.

— Детские игры.

Пол провалился под ногами, и я рухнул в бездну.

Внизу ждали воспоминания.

Город в огне. Я стою среди пепла, сжимая колоду. Вокруг — трупы тех, кто доверился мне. «Ты мог их спасти», — шепчет эхо.

— Мог, — проворчал я. — Но не стал. Скучно.

Тюрьма. Пит в камере, избитый до полусмерти. «Ты бросил его», — звучит голос.

— Сам виноват. Нечего было попадаться.

Дэфа в шкафу. Её глаза, полные ненависти: «Ты стал таким же, как они».