Чтение онлайн

– Пойдем, Тома, - сказала девочка с косичками.
– Вообще-то, неплохо было бы пересесть за другой столик... Как ты думаешь?

– Можно пересесть...
– согласилась подруга, растягивая слова и давая тем самым время Феликсу осознать их ужасный смысл.

Феликс осознал.

– Не нужно пересаживаться, - с испугом сказал Феликс.

Испуг был отмечен не без удовольствия. Девочки и не ожидали столь быстрой победы. Впрочем, для чего нужна им эта победа, они и сами не знали. Просто так, победа ради победы. А ведь девочки рисковали: даже очень спортивным девочкам не разрешают менять столы без причины. Что, если бы их не попросили остаться? Но девочкам и этого показалось мало. Им хотелось еще и прищемить нос Борису. Сам по себе Борис был нужен им не больше, чем стул, на котором он сидел. Но девочки привыкли быть первыми на финише любого забега.

– Можно и не пересаживаться...
– согласилась девочка с длинными волосами.
– Но мы боимся, что надоели твоему другу, - добавила Тома.
– Верно, Ира?

– Да, - подтвердила Ира.
– Я просто ужасно его боюсь.

Девочки хорошо понимали друг друга. Не сговариваясь, они разыгрывали спектакль на тему "укрощение нахала". Феликс принимал все за чистую монету.

– Девочки не могут надоесть, - твердо сказал Феликс.
– Девочки лучше всех.

– Даже лучше твоего друга?

– Моего друга?
– Феликс заколебался.
– Я не знаю... Боря, наверное, знает. Боря, они лучше тебя?

Борису уступать не хотелось. Но он понимал, что спектакль этот можно прекратить только одним способом: выдать девочкам то, чего они добивались.

– Они лучше, - сказал Борис.
– Они умнее. Они даже толще.

Девочки остались довольны. Им только не понравилось замечание о толщине.

Но Феликс, со своим стремлением к справедливости, тут же объяснил Борису, что девочки толще, если их взять вместе; по отдельности они намного тоньше Бориса.

На этом девочки успокоились. Они удалились вполне довольные. Борис набросился на Феликса:

– Я тебе разве говорил, что девочки лучше всех?

– Ты не говорил. Я сам так думаю. Ты мне утром говорил: думай больше сам. Я стал думать сам и увидел, что понимаю больше, чем ты мне рассказываешь.

– Думай, что хочешь. Не обязательно вслух говорить. Они надо мной смеются, а ты им поддакиваешь.

– Они не смеялись, они даже не улыбались.

– Не обязательно, когда смеются, рот разевать. Можно говорить одно, а думать другое.

– А что они думали, когда говорили?
– спросил Феликс.

– Это ты пойди у них спроси.

– Сейчас пойду.
– Феликс охотно поднялся со стула, но Борис дернул его за руку.

– Сядь! Когда я говорил "пойди спроси", я вовсе не хотел, чтобы ты пошел и спросил. Я хотел сказать, что не знаю, о чем они думали.

– Почему ты тогда так не сказал?

– Я тебе уже объяснял: не всегда говорят то, что думают.

– А что важнее?
– спросил Феликс.

Вопрос, заданный Феликсом, был не так уж и глуп. Сам Борис перед собой никогда таких вопросов не ставил.

– Наверное, важнее, что думают...
– неуверенно сказал Борис.
– Но говорить все нельзя. Если все будут знать, что думают другие, то...

Борис остановился. Феликс ждал.

– ...то просто жуть какая-то получается! Тогда ни с одним дураком нельзя разговаривать! Придется говорить ему, что он дурак!

– А зачем с ним разговаривать?

– Тоже верно...
– засомневался Борис.
– Как будто незачем. Слушай, Феликс, у тебя нет вопросов полегче?

– Пока нет, - сказал Феликс.
– Но теперь я понимаю: девочкам ты говорил не то, что думал. Ты не считаешь, что они умнее, лучше и толще.

– А они совсем меня не боятся, хоть и говорили...

– Все это непонятно, - сказал Феликс.
– Но я буду думать и пойму. Я всегда говорю то, что думаю. Мне надо знать, хорошо это или плохо.

– Когда узнаешь, скажи мне, - усмехнулся Борис.
– Будет просто здорово, если ты разберешься в этом деле.

Выходя из столовой, Борис решил, что не так уж и страшно, если Феликс получит больше самостоятельности. Рассказать о своем космическом происхождении он не мог, потому что сам ничего об этом не знал. А странные его вопросы и замечания не говорили ни о чем, кроме странности. Человек немного "с приветом", не более.

После обеда Феликс исчез.

Борис оставил его на несколько минут. Он побежал к почтовому ящику - опустить письмо для Алексея Палыча. Когда он вернулся, Феликса не было.

Борис обегал весь лагерь: футбольная площадка - там играли, но без Феликса; стадион - пусто; баскетбольная и городошная площадки - кто угодно, кроме Феликса; спальня, столовая, гимнастический городок безрезультатно...

Борис уже подумал, что Феликса "отозвали", и ему вдруг стало не по себе.

Пока Феликс маячил рядом, все время приходилось быть настороже и ждать неприятностей. Но вот его не стало - и что-то ушло вместе с ним. Может быть, так казалось, потому что в жизни Бориса еще не было человека, которого можно назвать другом...

Борис начал второй круг поисков...

А с Феликсом ничего страшного не случилось. Его увела библиотекарша Лилия Николаевна, или просто Лиля. Сегодня утром в столовой она объявила, что после обеда в клубе состоится сбор желающих участвовать в самодеятельности. Но погода стояла прекрасная, каникулы только что начались, и ни у кого не было желания что-то разучивать. Научились уже за зиму до тошноты.

Никто не пришел. Заведующий клубом нервничал. С утра он находился в творческом настроении - ему хотелось творить искусство немедленно. Он послал Лилю на поиски артистов. Лиля старалась, но ей никого не удалось завербовать, кроме Феликса. Феликс согласился сразу. Он не все понял в словах Лили, но там было слово "игра".

Заведующего клубом звали Марком Морковкиным. Так, во всяком случае, его звала мама. В мире искусства он носил другое, более звучное имя: Вениамин Веньяминов, а для друзей просто Вен-Вен. В кулеминском Дворце культуры он руководил вокально-инструментальным ансамблем, исполнявшим знаменитую песню:

Я иду к тебе, бе-бе-бе,

Ты идешь ко мне, ме-ме-ме...

Музыку и слова этой песни сочинил сам Вен-Вен, из чего можно понять, что он является композитором и поэтом.

В Кулеминске Вен-Вен был человеком известным. Но слава его была, так сказать, вечерняя. Те, кто ходил на концерты его ансамбля, мечтали хоть раз пожать ему руку. "Дневные" кулеминцы его не знали. А он мечтал о всеобщей славе. Для этого Вен-Вен решил создать театр, пусть какой-нибудь плохонький, например - детский.

Он прочитал несколько детских книг и пьес. Они показались слишком простыми. Впечатление было такое, будто их написали люди с детскими мозгами: что, значит, видят, о том, значит, и пишут. Это показалось несовременным. Вен-Вен не мальчик, он знал: в современной пьесе смысл нужно прятать так глубоко, чтобы ни один зритель не мог до него донырнуть с первой попытки. Если, например, на сцене появляется заяц и говорит о том, что ему снился волк, то это означает, что зайцу хотелось бы стать медведем.