Чтение онлайн

– А в чем же заключается это ваше дело? – спросил я.

– Совсем скоро поймешь, сынок, совсем скоро! – радостно воскликнул Джордж. – А сейчас позволь один вопрос. Много ли тебе известно об этих оболах?

Я пожал плечами.

– Обрядовая монета, в Древней Греции ее клали под язык умершему – считалось, что без этой платы Харон не перевезет его душу через Стикс… Что-то нужно знать еще?

– Тогда я тебе расскажу, – доверительно сказал он. – Это огромная тайна, которую никто из непосвященных знать не должен. Ты не найдешь этого ни в одной летописи – знание передавали из уст в уста два тысячелетия с небольшим… Обол действительно был похоронной монетой, но именно эти оболы – особые. 1 марта 86 года – до нашей эры, естественно – римляне под командованием Луция Корнелия Суллы заняли Афины. Город был разграблен, тысячи мирных жителей убиты; многие, не дожидаясь жестокой расправы, покончили с собой. Летопись сообщает, что Сулла прекратил разбой, когда занял Акрополь и увидел все его прекрасные храмы, статуи и жертвенники. Его высокопарная фраза – «Милую живых ради мертвых» – на разные лады повторялась историками, но истинный ее смысл понятен лишь единицам. Слова были истолкованы в том смысле, что Сулла, восхищенный великой культурой Греции, не стал уничтожать город до конца… Однако никому в голову не пришло, что этому беспощадному тирану с грубой душой солдафона было плевать на всю великую культуру. Не культура его остановила, а нечто другое… В одном из храмов Акрополя он встретил жреца, который умолял его пощадить город, и за это пообещал открыть ему тайну вечного процветания. После разговора со жрецом Сулла повелел собрать дань с сорока самых именитых и богатых семей. Но вовсе не золото было данью: с каждой семьи Сулла взял один погребальный обол. Эти сорок оболов были помещены в шкатулку, сделанную из древесины священного кипариса, который срубили в роще Аполлона. Когда оболы покинули Грецию, вместе с ними из страны ушла Сила. Прошло две тысячи лет – а Эллада так и не оправилась от этого удара. После Суллы же Риму ничто не угрожало. Он пал лишь когда из него были вывезены оболы, вместе с некоторыми другими предметами Силы… Эти деньги, сынок, заряжены энергией преуспевания и власти. Такой власти, которая не зависит ни от состояния рынков, ни от погодных катаклизмов, ни даже от смерти их владельца. Потому что источник их Силы находится далеко за пределами этого мира. Главное – научиться эту Силу использовать. И я могу тебя этому научить. У меня есть кое-какие навыки обращения с магическими артефактами.

– Хочешь сказать, у тебя есть еще нечто подобное? – тихо спросил я.

– Разумеется, Яков. Вот, взгляни, – он положил кейс на журнальный столик и откинул крышку. Внутри кейса находились несколько отсеков, покрытых стеклянной пластиной. В этих отсеках лежали самые разные предметы: монеты, пули, бусины, перья, истертые долларовые бумажки, куски какой-то породы, керамические обломки, раковины….

– Все это – деньги Силы, – пояснил дядя Джордж. – И неважно, что на большинстве их нет ни герба, ни номинала. Вот с этого самородка, найденного в Северной Каролине в 1799 году, началась золотая лихорадка. Первое золото Америки! А это – стеклянные бусины и пара ножей, за которые у индейцев был куплен Манхеттен. Вот эти перья – сродни оболам: индейцы племени чимарико втыкали их в волосы умершим – плата духу, который возносит душу от земли на небо… А за эти пять долларов ученый-антрополог Хайт купил у эскимосов персонального духа – да, и духи тоже продаются!

Бестфренд подробно истолковал мне значение каждой группы артефактов. По его словам, все они были исполнены Силой; да я и так это ощущал: как только он открыл кейс, меня накрыло потоком энергии. Я чувствовал отвратительную щекотку в каждой клетке тела. Мне пришлось подключить все свои внутренние резервы, чтобы удерживать первое внимание слева и сзади. Если бы я хоть на секунду ослабил концентрацию – лавина Силы, исходящая от кейса, раздавила бы меня как мошку. И это при том, что позади стоял союзник, а где-то совсем близко находились два мага, защищающих меня!

– Значит, оболы добавят тебе власти, – медленно роняя слова, произнес я. – Но, дядя, судя по этим вещам, у тебя ее и так немало…

– Немало! – захохотал он. – Да в моих руках – власть над всей Америкой, как Северной, так и Южной! Разумеется, я не единственный владелец денег Силы: нас несколько, и все мы служим одной цели. И я предлагаю тебе присоединиться к нам! Вместе с тобой, Яков, мы завоюем весь мир.

– При помощи этих оболов?

– Оболы – только начало, мой мальчик. Но очень важное начало! Они не просто пришли из Европы. Они пришли из ее культурной колыбели – Греции и Рима. Как ты думаешь, почему старик Триандофилиди лишил свою внучку всех богатств, оставив ей только горстку истлевших монет? Да потому что фанариоты разбирались в деньгах куда лучше, чем нынешние дельцы с Уолл-Стрит. Эти оболы – настоящий сгусток Силы, мощностью в миллион раз больше всех атомных бомб на свете! Эта Сила неслучайно оказалась в Америке. Мы направляем эту Силу и контролируем ее. Наша цель – полное и безраздельное владычество Америки на всех континентах. Противостоянию Восток-Запад приходит конец. Эта парадигма себя изжила – и не без нашей помощи. Центр Силы в мире должен быть один, и этот центр – Америка. Некогда существовал Pax Romana, теперь пришло время для Pax Americana! – его голос звенел от пафоса.

– А кто же вы такие? Тайный союз темных властелинов? – Я из последних сил делал вид, что потешаюсь, хотя это стоило мне огромного напряжения. Спина моя взмокла: союзник противостоял Силе, исходящей от предметов в кейсе, а я находился меж этих двух огней.

– У нас много имен, – дядя вдруг стал очень серьезен. – Ну, скажем, общество держателей денег Силы – тебе подойдет? Стань одним из нас; и мы заберем власть и над Европой тоже.

– Каким же образом? Соберете все обрядовые деньги, которые когда-либо имели хождение в Европе?

– И это тоже, – в голосе Джорджа появились угрожающие нотки. – Но до этого мы лишим европейские страны их собственных денег – и тем самым обескровим их окончательно. Последние изъятые из обращения марки, фунты, франки, кроны отправятся не в утилизационную печь – они будут лежать здесь, в этом кейсе! А бумажки, которые глупые европейцы назовут единой валютой, не будут иметь никакой реальной силы, потому что сильными могут быть только собственные деньги. Все деньги Силы сосредоточатся в Америке, и именно мы станем распределять блага между народами, населяющими планету. Ты не просто войдешь в финансовую элиту; но действительно станешь одним из властелинов мира. И я вовсе не шучу.

– Мои запросы куда более скромны, дядя Джордж, – усмехнулся я. – Боюсь, что для этой роли у меня не хватит фантазии. Так что закрой свой чемоданчик, и давай попрощаемся. Уже поздно.

– Яко-ов, – завыл Бестфренд. – Яков, ты не понимаешь, от чего отказываешься… Подумай о…

Я резко оборвал его:

– Отлично понимаю, дядя. Только, боюсь, мое понимание придется тебе не по вкусу. Со всем своим пафосом и со всеми своими драгоценными артефактами ты… жалок, дядя. Капитал правит миром, но не он делает историю, и не он определяет истинное процветание страны. Деньги – просто энергия, сама по себе лишенная какой-либо созидательной способности. Даже если это деньги Силы. Они могут созидать лишь вкупе с человеком, с полетом его мысли, игрой воображения, желанием сделать мир прекраснее. Ничего этого у вас нет. Ты думаешь, уроки моей семьи прошли для меня даром? Мы финансисты: увеличивать прибыль – наш инстинкт, не имеющий ничего с высотами духа. Врожденная инерция, как у снежного кома, катящегося с горы. Нет, скорее, как у раковой клетки, пожирающей здоровые органы… Вы нуждаетесь не в новых артефактах, а в хорошей химиотерапии, которая вернет вас к реальности! Ты говоришь о процветании страны – но то благоденствие, которого ты желаешь для Америки, подобно благоденствию аскариды в прямой кишке. И ничего, кроме гибели, это ей не принесет.

Бестфренд посмотрел на меня долгим пристальным взглядом. Затем молча захлопнул кейс, взял его и направился к двери.

– Не решай ничего спонтанно, – сказал он. – Хорошенько подумай еще раз. Десять раз подумай! Мои двери всегда открыты для тебя, Яков.

И вышел вон.

Как только дверь за ним закрылась, рядом со мной возникли дон Хесус и дон Фернандо. Их внезапная материализация не вызвала у меня никаких эмоций: я был не в силах даже думать, не то что поражаться или пугаться. Артефакты, лежавшие в дядином кейсе, вытянули из меня всю энергию. Я был не в состоянии шевелиться. Маги положили меня на пол, развели мои руки в стороны и дернули их так, что я потерял сознание.

Первое, что я почувствовал, когда очнулся, было ощущение чего-то жесткого под языком. Оно имело довольно мерзкий металлический привкус. Открыв глаза, я понял, что ничего не вижу. Меня окружала сплошная темнота – но не потому что вокруг было темно. Я ослеп. Вдобавок к этому я не слышал никаких звуков. Я попробовал пошевелить рукой – и не смог. Если бы не этот металлический вкус во рту, я бы подумал, что умер. Не знаю, сколько я пролежал в таком состоянии, но через некоторое время до меня начали доноситься негромкие голоса. Слов я не различал, однако звучание их было хорошо мне знакомо. Говорили Кастанеда, Тед и Касси. Еще один голос принадлежал Хесусу. Дон Фернандо молчал – хотя откуда-то я знал, что и он здесь. Я попробовал подать голос, но все, что у меня получилось – едва слышный стон. А может, мне только показалось, что я стонал: гортань никак не отреагировала на попытки издать звук. Тем не менее, усилие мое не осталось незамеченным.

– Не делай ничего, Яков, – голос Кастанеды раздался совсем рядом. – Тебе нельзя сейчас ни шевелиться, ни разговаривать. Мы можем пообщаться, но лишь в сновидении. Сейчас я возьму твою руку, и поведу тебя. Через минуту ты сможешь видеть и двигаться: это значит, что мы уже в сновидении. Не забудь об осознавании: сразу же посмотри на свои руки. И иди в сторону базилики: там я буду ждать тебя.

Я почувствовал прикосновение его руки. Но ничего не происходило: все так же темнота и оцепенение. Я решил, что сказанное Кастанедой я слышал во сне или в галлюцинации, и стал спать дальше. Пробуждение мое было явным: я открыл глаза и увидел отблеск цветных огней на потолке. За окнами было темно, но я понимал, что сейчас просто раннее утро, и скоро забрезжит рассвет. Я чувствовал себя великолепно, бодрость переполняла меня. Я попытался вспомнить, как засыпал, но не смог. Впрочем, это было неважно, главное – что мое обездвижение и слепота оказались всего лишь сном. Пританцовывая, я отправился в душ (вечером, я кажется, так и не помылся – а ведь во время разговора с Джорджем я пропотел насквозь). Вода доставляла несказанное удовольствие, мне не хотелось вылезать из-под теплых струй. Вытираясь, я бросил случайный взгляд на руки, и меня внезапно пронзило какое-то мимолетное воспоминание. Словно я что-то забыл сделать. Силясь вспомнить – что, я машинально вытянул руки вперед и посмотрел на них. Сразу же все встало на свои места. Я находился в сновидении. Как только я осознал это, все телесные ощущения пропали. Я даже не мог с уверенностью сказать, на самом ли деле я чувствовал что-то, или же это была игра воображения. Скорей всего, второе… Но Кастанеда! Он ведь ждет меня в базилике! А я тут наслаждаюсь воображаемым душем… Я задался вопросом: надо ли мне одеваться, если я нахожусь в сновидении? Еще раз посмотрев на руки, я решил, что нет. Обернув торс полотенцем, я вышел из душа. В таком виде я и явился в базилику: в набедренной повязке из полотенца и босой. Кастанеда сидел на передней скамье, держа в руках небольшую бордовую книжку.

– Заставляешь ждать себя, Яков, – сказал он, не оборачиваясь. Голос его отразился под куполом. – Я же предупреждал тебя об осознавании.

– Прости, Карлос. Но я чувствовал себя настолько взбодренным, что принял все предыдущее за кошмарный сон. – Я подошел и встал с ним рядом.

Увидев меня, Карлос на несколько мгновений застыл.

– Бирсави, что это за вид?! – ошеломленно спросил он. – Мы же в храме, а не в бане!

– Я полагал, для сновидения вид неважен, – я чувствовал себя так паршиво, словно на самом деле заперся в церковь, будучи одет только в банное полотенце.