Чтение онлайн

"А что же отцы-командиры?"

О! Они, спрятавшись под столом от града камней, злющими осами влетающих в комнату, задумали провести общее собрание. Вся процедура проходила в полном соответствии с установленными правилами и нормами: вёлся протокол, утверждалась повестка дня, назначались докладчики, открывались прения, после которых каждый, отдельно взятый, вопрос ставился на голосование, подсчитывались голоса (кто "за", кто "против", кто "воздержался"). Как видим, под столом кипела, перерастая в волокиту и бумагомарательство, обыденная, присущая всем бюрократам планеты, но при этом такая нужная, полезная и созидательная РАБОТА, за которую они, бюрократы то есть, и получают заслуженно и почёт, и уважение, и деньги немалые. Кое-кто, как оно обычно и бывает на собраниях, этих нуднейших и скучнейших, прямо скажем, мероприятиях, недолго сумняшеся, дык ещё и храпака задал - пушками не разбудишь!

"Гы-ы-ы !"

Однако, к счастью ли, или же к несчастью, но бывают ещё на свете звуки, что почище, помощнее пушечных выстрелов, звуки, от которых и поджилки трясутся, и пот прошибает, и слабость в животе появляется, и душа в пятки уходит. Именно такой, убийственной силы звук и возник вдруг нежданно-негаданно и, пролетев по комнате, достиг ушей заседающих отцов-командиров. Этот звук, а точнее сказать звонок, исходил от расположенного на стоящей в углу тумбочке телефона. Явно НЕПРОСТОЙ звонок, поскольку он моментально привёл в чувство, довёл, так сказать, до нужной кондиции всех обосновавшихся под столом начальников: и спящих, и бодро несущих вахту.

Дрожащей рукой наиглавнейший из начальственной братии поднял трубку, поднёс её к уху и услышал в ней харизматический, до боли знакомый голос САМОГО. Внесём ясность: звонил... из Москвы звонил... собственной персоной... самолично звонил... не кто иной, как МИНИСТР, начальник всех начальников!!!

– Что за хрень там у вас происходит??? Прекратить немедленно!!! Всех виновных призвать к ответу!!! Через час, нет, через полчаса доложить об исполнении!!! Всё!!!
– вот доподлинные слова министра, после которых он, в сердцах должно быть, бросил трубку, невежливо оборвав разговор.

Сей грозный окрик, донёсшийся из Москвы, самым что ни на есть чудодейственным образом подхлестнул начальственное рвение. Отцы-командиры как ошпаренные повыскакивали из-под стола и заметались по комнате, натыкаясь на ме бель, на стены и друг на друга.

– Господи, помоги!
– так стенали они, ломая руки в припадке отчаяния, страстно желая найти хоть какое-то более-менее разумное решение, могущее сохранить их лицо в глазах общественного мнения, и внести успокоение в ряды беснующегося, жаждущего крови демоса.

Что и говорить, поистине чудовищным, мрачным и безысходным было положение у этих своеобразных, но в общем-то не таких уж и плохих парней! Хорошо ещё, что среди них имелся один подающий надежды "шустряк", успевший уже довольно высоко подняться по служебной лестнице и даже доросший до должности заместителя, то есть "второго" после "первого", наиглавнейшего среди отцов-командиров. Вот этот-то "шустряк" и бросил коллегам спасительную нить Ариадны, выдвинув третью версию произошедшего с Пелагеей Григорьевной происшествия, и версия эта была настолько хороша, изящна и привлекательна, что отцы-командиры, вмиг учуяв близящееся окончание вселенского кошмара, в коем все они так безрассудно увязли по самые уши, тут же повеселели и воспряли духом, а поскольку, как всем известно, инициатива наказуема, то наиглавнейший из отцов-командиров, мгновенно приняв правильное и объективное решение, милостиво назначил проявившего инициативу "шустряка" жертвенной овечкой, то есть парламентёром, и, ни секунды не медля, отправил его в самое пекло, в кипящую массу разгневанных людей, поручив провести среди них воспитательную и разъяснительную работу.

"Шустряк" понурясь (бедняга!) покинул Элизиум [1] и, покорный, обречённо потащил свой крест на Голгофу.

_____________________________ _____

[1] - Элизиум (книжн.) - то есть Рай.

__________________________________

Уже потерявшие было всякую надежду найти справедливость слесаря и локомотивщики (они даже камни швыряли теперь в окна с видимой неохотой, скорее из принципа, чем по какой бы то ни было необходимости), были приятно удивлены скрипом приоткрывающейся двери офисного здания, вот только неожиданно представшая перед их глазами швабра с трепыхающимся на её конце молочно-белым полотенцем, что была просунута кем-то наружу в щель, образовавшуюся между косяком и дверью, озадачила их и даже вызвала некоторое смущение и замешательство. Швабра эта покачивалась из стороны в сторону, как бы стараясь тем самым обратить на себя внимание столпившегося у двери народа. Народ заворожённо рассматривал сию швабру, решая, дёрнуть ли её на себя, или же повременить пока, посмотреть, что дальше будет.

– Дык это же вроде как белый флаг!
– прозрел вдруг самый башковитый из слесарей (у него даже прозвище было соответственное - "Профессор").
– Похоже, наша взяла! Они сдаются!

– Они сдаются!
– радостным эхом пронеслось по толпе это, передаваемое из уст в уста, такое приятное, такое медовое и шоколадное словосочетание.

Как бы подтверждая догадку "Профессора", дверь приоткрылась сильнее и в расширившуюся щель просунулась чья-то, с испуганно вращающимися глазами, голова. Затем показались плечи, показалось туловище и вот, наконец, небезызвестный нам "шустряк", крепко, как копьё, сжимающий свою пресловутую швабру, во всей красе предстал перед людским море-окияном. Боязливо вжав голову в плечи, "шустряк" сходу взял быка за рога:

– Братва! Не бейте меня! Пожалуйста, не бейте!

"Гы-ы-ы !"

Издалека начал шустрила, хитрец этакий, дюжую хватку проявил! Развёл, понимаешь, политес, взял народ в оборот, подкупил-огорошил его вежливым с ним обращением.

– Братва!
– продолжал "шустряк", - я пришёл к вам с миром, я - парламентёр, а парламентёр есть личность неприкосновенная, которую бить никак невозможно! Учтите это, прошу вас, при дальнейших ваших волеизъявлениях!

Слесаря и локомотивщики тут же призадумались, зачесали затылки и стали промеж себя совещаться. "Шустряк" же, памятуя расхожую истину, утверждающую, что "глас народа - глас Божий", терпеливо ожидал народного решения и, переминаясь с ноги на ногу, стоял столбом, опираясь на швабру как на посох.

И вот, наконец, ряды слесарей и локомотивщиков раздались в стороны и вперёд щеголеватой походкой вывалился башковитый "Профессор".

– Дык что же, Исидор Петрович (так звали нашего "шустряка"), мы как есть стоим за то, чтоб всё по-божески было, по-людски то есть!

Скороговоркой, единым духом выпалив эти слова, "Профессор" не отказал себе и в маленьком удовольствии, мастерски завернув трёхэтажную аляповато-вычурную матерную загогулину, передавать содержание которой автору из этических соображений не представляется возможным. Скажем только, что сия загогулина оканчивалась вполне благопристойным выражением "японская матушка!"

"Шустряк", обрадованный и удовлетворённый народным миролюбием, благожелательно кивнул "Профессору" и незамедлительно приступил к выполнению возложенной на него миссии.

– Братва!
– обратился он к окружившим его со всех сторон слесарям и локомотивщикам и, подняв пр авую руку, продолжил: - Вот, чего я хотел бы сказать вам по поводу досадного происшествия, явившегося катализатором произошедшей со всеми нами катаклизьм ы...

И далее, проявив поистине выдающееся ораторское мастерство, он поведал им третью версию случившегося с Пелагеей Григорьевной инцидента. Он явно был в ударе, этот "шустряк", когда, блистая красноречием, обосновывал перед слушателями все "за" и "против", когда, отметая малейшие возражения, не оставил камня на камне от поспешных и непродуманных выводов, сделанных ранее слесарями и локомотивщиками. Он буквально разложил всё по полочкам, расставил всё по местам, и всем несогласным с его словами, буде таковые нашлись бы, было бы просто нечем крыть. Впрочем, таковых не было, да и быть не могло.