Чтение онлайн

Баев без энтузиазма повозил размокшим куском мыла по заброшенной в раковину одежке, похлопал водой, натянул гимнастерку, как была, — мокрую и перепачканную и, оставив открытой громко журчащую воду, решительно потащил Прошкина на веранду, вроде бы курить, и даже угостил его тонкой заграничной сигаретой.

— Я вас, Николай Павлович, пришел о некотором содействии попросить, совершенно не обременительном… Вы человек в прошлом военный и меня поймете. Личное оружие — это такая вещь, можно даже сказать — интимная. А у меня теперь будет невольный сосед… Мне очень не хотелось бы, чтобы посторонние люди глазели на наградное оружие мое, а тем более отца! И я вынужден вас попросить какое-то время хранить две наши сабли, — Баев извлек из-под лавочки на веранде продолговатый сверток и подвинул его к Прошкину, — но так, знаете… аккуратно, чтобы они не бросались в глаза… Чтобы разыскать их было сложно…

— Где это, например? — недоумевал Прошкин.

— Я даже знать этого не желаю! — категорично мотнул головой Баев.

Прошкин уже собрался спросить, как долго продлится «какое-то время», но Баев, не дав ему заговорить, продолжал:

— А поскольку в людское бескорыстие я давно не верю, то… — в руках Прошкина сама собой оказалась приятно тяжелая канцелярская папка, — я думаю, это по вашей части — из папиных записей. Кое-что о магии… Магии в быту, — Баев демонически рассмеялся и щелчком отбросил окурок за веранду. Тревожный алый огонек, рассыпая искры, перечеркнул влажно-черное ночное небо, как комета — предвестница горестей и бедствий.

Прошкин снова ощутил укол незнакомого знания, время от времени всплывавшего в его мозгу, — знания слишком расплывчатого, чтобы облечься в слова, — и тихо поинтересовался:

— Вы, Александр Дмитриевич, уезжать не планируете?

— Так я ведь уже уехал… — Баев сделал безнадежный актерский жест рукой, обводя окрестности, и грустно вздохнул: — И вот я здесь.

— Нет, — Прошкин настаивал, — я имел в виду действительно далеко. Куда-нибудь за море… Феофану сон снился, что вам следовало бы это сделать…

— Феофану о своей душе пора бы заботиться, а не сны смотреть, переев скоромного на ночь, — усмехнулся Баев. — Что мне там делать? Я себя повсеместно лишней картой в колоде чувствую… Непарной…

Скромные представления о карточной колоде почему-то подсказали Прошкину, что единственная непарная карта именуется Джокером, но объявить о такой внушающей оптимизм ассоциации он не успел. В окно гостиной высунулся Субботский:

— Я еще кофе сварил! Где у тебя, Николай, хранятся чашки? Я всего одну нашел — и та треснутая!

— В кладовке, — досадливо отмахнулся Прошкин, — целый чайный сервиз в коробке стоит. От прежних хозяев остался…

— А кладовка у тебя где? — не унимался Субботский.

— Да около кухни, за стремянкой, — Прошкин понял, что Субботский сам все равно чашек не отыщет, добавил: — Погоди, я сейчас принесу! — и, прижимая папку к груди, направился в дом.

— Ладно, не обременяйте товарища ученого на ночь избытком знаний, — хмыкнул Баев. — Мне, пожалуй, пора — время позднее. Могу я воспользоваться вашим автомобилем?

— Автомобиль не мой — Управления, — Прошкин протянул Саше ключи от машины, — и как работник Управления, конечно, можете воспользоваться! Только бензина там — на донышке, хотя до дому вам, наверное, хватит…

И Баев растворился во влажном ночном воздухе, как ложка сахара в фарфоровой чайной чашке.

Прошкину не терпелось обследовать сабли — что в них такого интимного? А еще больше — засесть за изучение содержимого папки: судя по весу, удовольствия в ней на много часов! Но привлекать внимание Субботского ему не хотелось, и он наскоро засунул сверток и папку в самый дальний угол кладовой, задвинул сокровище пыльной шваброй, прихватил пару чашек с блеклыми голубыми ободками и пошел завершать дружеский ужин.

Стеклышки очков Субботского зловеще поблескивали, а в руках у него был толстенький потрепанный томик.

— Вот, я нашел! — радостно сообщил Леша Прошкину.

— Что нашел? — удивился Прошкин и опустил на стол чашки.

— Газель.

— Газель? — честно говоря, сейчас у обыкновенно любознательного Прошкина совершенно отсутствовало желание выяснять, зачем экзотическое парнокопытное понадобилась Леше в это позднее время суток.

— Да. Она звучит так, — и Субботский с гордостью прочитал из книжки:

Прошкин был в полном недоумении:

— Я не понял: к чему это?

— Это полный текст. Я сразу не мог вспомнить, а у него спрашивать не хотел, я ведь тоже востоковед! А Хафиз — это общее место. Стыдно не знать. И вот нашел.

На лице Прошкина царствовало счастливое недоумение, и Субботский, вздохнув, принялся растолковывать:

— Ты же видел его татуировку? Вот тут, на предплечье, как черная змейка, на первый взгляд…

— Татуировки теперь есть у каждого урки, — процитировал Прошкин отца Феофана.

— Но не такие! — возмутился Субботский. — Это газель из Хафиза. Был такой восточный поэт — Хафиз [18] . Очень известный в тюркских странах. Настолько знаменитый, что сборник его двустиший используют для гадания. Просто открывают наугад и толкуют выпавшее изречение применительно к своей жизненной ситуации. Вот у этого Александра Дмитриевича на плече написана — на добросовестном персидском с изящной каллиграфией — фраза из Хафиза: «Всегда есть змеи там, где клад зарыт», еще и расположен текст своеобычно — в форме змеи… Вот я и отыскал всю эту газель, обе строчки, вспомнить сразу не мог! Не слишком ли такие наколки для урок?

Прошкин опять вспомнил отца Феофана с его многочисленными мудрыми советами, еще некоторых прежних постояльцев местного НКВД — и совершенно искренне пожаловался Субботскому:

— Сейчас, Алексей, такие грамотные арестанты пошли, что профессора рядом с ними — дети малые! Не знаешь, чего от них ждать! То французскими стихами стены в камере испишут, говорят: Марсельеза, то вены зубами перегрызут или хлорки наедятся — попробуй потом перед руководством отмыться, то под потолком всю ночь летают и воют, то фейерверки из магния запускают через решетку, чуть все Управление не сожгли! Еще и на Таро гадают… И никакое колдовство от них не помогает!

Чтобы как-то утешить расстроенного от такой тяжелой жизни приятеля, Субботский решил рассказать ему историю про таинственный медальон целиком — как она произошла на самом деле, без украшательств и прямо называя всех действующих лиц. Сил протестовать у Прошкина не было, и он стал быстро отхлебывать кофе, чтобы ненароком не уснуть на самом интересном месте. Но после первой же фразы сон слетел с него, как и не было.

Дело в том, что Леша Субботский в действительности знавал не только почтенного фон Штерна и героического Деева, но и Ульхта, или как он там сейчас представляется. Было это давненько, еще в студенческой юности Субботского. И тогда этого выходца из Польши, даровитого ученика фон Штерна, молодого ассистента кафедры общего востоковедения известного университета, звали Ежи Ковальчик.