Чтение онлайн

Деев велел под свою ответственность отписать по инстанциям, что с инцидентом разобрались. Савочкина оставил работать при своем штабе, а Субботскому по-отечески присоветовал забыть о сгинувшей экспедиции как о страшном сне, написал рекомендательное письмо и отправил Лешу с инспектировавшим фронт правительственным поездом в Москву, строго наказав сразу же по приезде с этим самым письмом нанести визит одному его хорошему знакомому — востоковеду, который непременно поможет Субботскому без скандала восстановиться в университете, только уже в Москве. Письмо было адресовано фон Штерну.

Тут Алексей перешел к длинным и совершенно безынтересным для Прошкина описаниям своей учебы и тех подковерных интриг, что царили в научных кругах, при этом все чаще зевал и потирал переносицу. Поэтому пока Субботский еще совершенно не уснул, Прошкин поспешил задать вопрос, вертевшийся у него на языке уже добрых полчаса:

— А у кого сейчас медальон? Тот, что сделали по рисункам из летописи?

Субботский озадаченно посмотрел на Прошкина:

— Понятия не имею… Я его последний раз видел у Александра Августовича. Собственно, ведь он мне эту историю про пилигрима, а потом и про Ковальчика рассказал… У кого он сейчас, даже предположить затрудняюсь, — Субботский взбил подушку и, зевая, принялся облачаться в полосатую пижаму.

А вот Прошкину не спалось. Он даже не ложился — сперва просматривал содержимое папки, на обложке которой каллиграфическим почерком было начертано: «Магия в быту». Но это занимательное сочинение требовало вдумчивого чтения на свежую голову. Потом размышлял о том, где бы лучше спрятать сабли… Кстати, сами сабли оказались совершенно обыкновенными. Одна — банальная казачья, какой в Гражданскую разве что у ленивого не было. Единственное, что отличало ее от других, совершенно таких же, — надпись на клинке: «Упокойся с миром». Судя по старорежимному написанию, с твердым знаком, сабля была изготовлена в предреволюционные времена, скорее всего, еще в империалистическую войну.

Вторая сабля тоже не представляла собой ничего особенного. Она, по всей видимости, была наградной: по ее эфесу струилась сильно затертая гравировка с надписью. «Ком… у — хранит… рев… бдительности, 1921», не без труда разобрал Прошкин. Тут и думать нечего: комдива Деева наградили за проявленную революционную бдительность. Текст надписи бежал по кругу, а ниже был написан год. Поэтому было не совсем понятно, с какого слова надпись начинается: то ли со слова «комдиву» и содержит благодарность за эту самую бдительность, и тогда не совсем понятно, кто именно благодарность вынес, то ли словом «ком…» заканчивается, и тогда можно предположить, что благодарность за бдительность Дееву вынес командарм. Но хотя Прошкин неоднократно бывал на Туркестанском фронте, он, хоть убейте, не мог припомнить, чтобы в начале двадцатых в Красной армии были высшие офицеры в таких должностях. Нет, положительно, звания командарма тогда еще просто не существовало…

Прошкин отложил решение этого ребуса до лучших времен вместе с самой саблей, каковую снова аккуратно спрятал в кладовой. А вот для второй сабли он уже придумал весьма остроумное убежище — фамильный склеп фон Штернов на местном кладбище! Покойный Александр Августович при жизни был хранителем множества тайн и загадок — что ж, пусть продолжает оставаться таковым и после упокоения!

За окном уже робко серело предрассветное небо, а сна так и не было. Если бы Прошкин жил в деревне, уже вовсю бы пели петухи. Значит, можно совершенно безопасно отправляться на кладбище!

С удовольствием вдыхая прохладный рассветный воздух, Прошкин бодро возвращался домой из своей кладбищенской экспедиции и вдруг с огромным удивлением заметил Борменталя — нынешнего, Георгия Владимировича. То ли бдительному Прошкину показалось, то ли Георгий Владимирович действительно перемещался крадучись, стараясь оставаться в утренней тени, которую отбрасывали городские сооружения… Но когда тяжелая рука Прошкина, пусть и в сугубо профилактических целях, все-таки опустилась на плечо доктора, тот вздрогнул.

— Георгий Владимирович, вы где сейчас должны находиться? — резко спросил Прошкин.

— В каком смысле? Я иду с дежурства…

— Вы же должны у Александра Дмитриевича ночевать! — возмутился Прошкин.

Борменталь брезгливо поморщился. Ох уже эти интеллигентские штучки! Прошкин повторил вопрос, уже с профессиональным привкусом в голосе.

— Извольте, я отвечу… — процедил Борменталь.

— Сделайте одолжение! — Прошкин довольно ощутимо сдавил Борменталю плечо.

— Вы уж простите мою откровенность, Николай Павлович, я слишком устал, чтобы сочинять эвфемизмы, — Борменталь повел плечом, пытаясь высвободиться, но его попытка не увенчалась успехом. — Так что скажу прямо: мне Александр Дмитриевич мало симпатичен, да и он сам от необходимости со мной соседствовать вовсе не в восторге. А раз так получилось, я, чтобы не обременять ни его, ни себя, вызвался подменить одного доктора в вашей больнице — медицинских специалистов сейчас очень не хватает!

Прошкин не стал слушать дальше, он ухватил Борменталя за запястье, потащил за собой, быстро, почти бегом, ринулся к дому, где квартировал Баев, взлетел на этаж, толкнул дверь — конечно, она была открыта! В комнате глаза Прошкина невольно остановились на большой и пустой нише в стене. Он нехотя и опасливо перевел взгляд на кровать…

В абсолютно пустой комнате, на широкой кровати, накрытой зеленым исламским флагом, который раньше скрывал нишу в стене, лежал Александр Дмитриевич. В новенькой полной форме и в новых сапогах. С аккуратно скрещенными на груди руками — так только в гроб кладут! Да и сам Баев больше походил на покойника, чем на живого человека. Прошкин в ужасе замер в дверях. Он даже не представлял, что теперь делать. Звонить Корневу? Требовать следственную бригаду из прокуратуры? Вызывать «скорую»? Подойти к Баеву и убедиться, что тот мертв?

Его опередил Борменталь. Решительно подошел к Саше, поискал пульс, глянул зрачки; обернувшись, крикнул Прошкину, чтобы тот вызывал без промедления «скорую», — есть, мол, слабая надежда, что Александр Дмитриевич жив, — и принялся делать Баеву искусственное дыхание.

Корнев и Прошкин расположились на крашенной зеленой краской лавочке в тенистом углу больничного двора и сосредоточенно курили — они уже много чего знали. Знали, что Баев останется жив и скоро поправится. И что Сашу пытались отравить сильным опиатом. Что сам едва пришедший в себя Александр Дмитриевич о своих трагических приключениях и даже о вечернем визите к Прошкину с Субботским совершенно ничего не помнит. Что Борменталь действительно подменял приболевшего доктора из клиники всю ночь. И даже то, что, прибеги они с Прошкиным хотя бы через десять минут, было бы слишком поздно, а через полчаса — квартира просто взорвалась бы: на кухне во всю мощь открыли газовый кран и оставили горящую свечу. Что в ту же ночь в Прокопьевке мирно почил отец Феофан, согласно диагнозу сельского фельдшера — от острого приступа сердечной недостаточности. Что особняк фон Штерна ранним утром пытались поджечь, но оставленные дежурить у дома сотрудники НКВД своевременно вызвали пожарных, заметив огонек в окне. К сожалению, задержать вредителей не удалось. Словом, много печальных и необъяснимых совпадений имело место в ту памятную ночь.

— Владимир Митрофанович, готовить распоряжение, чтобы отложили похороны Феофана, царство ему небесное? — деловито спросил Прошкин, пытаясь хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей.

— Пусть хоронят в срок, чтоб покоился с миром, славный был старик. И так понятно, без всякой экспертизы: Феофана отравили, так же как и Баева…

— Я вот чего, Владимир Митрофанович, понять не могу: ну зачем Баева, раз уж его хотели убить, да потом еще и квартиру газом взорвать, в казенную форму переодели?

— Что у тебя, Николай, память девичья? — Корнев строго взглянул на Прошкина. — Ты ведь сам лично мне рассказывал, что Баев, когда к тебе в гости заходил вечером, кофе облился. А он чистюля известный: как пришел к себе, небось первым делом гимнастерку сменил… Кому ж нужно было его переодевать?

Прошкина продолжал глодать червь сомнения, и избавиться от него он надеялся, прибегнув к интеллекту своего начальника, как всегда делал в сложных ситуациях:

— Но ведь на нем обыкновенная форма была — со склада, как у нас у всех, и даже сапоги казенные — не совсем по размеру, хотя и совершенно новенькие… А вообще-то, он все носит на заказ сшитое, и в шкафу у него было полно такой вот подогнанной одежды и сапог с каблуками… Куда же вся эта его амуниция делась?