Чтение онлайн

Когда чайники возвращались, пассажиры заваривали чай, раскрывали свои корзинки и начинали есть. Анна же смотрела, как ее попутчики едят и пьют, и слюнки у нее текли рекой.

Железнодорожное путешествие продолжалось не быстрее, чем передвигалась первая паровая машина Стефенсона. «Cheer up!» [91] – подбадривает себя Анна и начинает насвистывать жизнерадостные песенки Др. Мюррея [92] .

На нее искоса смотрит какой-то генерал. Правда, как она узнала потом, он вовсе не генерал, а чиновник, и едет по месту назначения. Как тут понять, кто есть кто? В России тогда все носили форму. Гимназисты – серую с серебряными пуговицами с изображением императорской короны, так что они походили на жандармов; гимназистки – длинные коричневые платья со складками как на кринолинах; чиновники и учителя – мундиры с большими пуговицами – как у Петра Великого.

Чем дальше на север уходил поезд, тем больше русских физиономий в нем появлялось. Белокурый офицер в форме с иголочки развязал свой узелок с припасами и, отрезав куриную ногу, протянул ее Анне. Анна, не жеманясь, взяла ее и тут же проглотила. Офицер что-то сказал ей, Анна что-то промычала в ответ, а на следующей станции он попрощался и вышел.

– Кавказская? – кричит ему вслед Анна.

– Нет, нет, – отвечает офицер и жестами дает ей понять, что до Кавказской еще далеко.

Анна успокоилась, уселась на пол и принялась изучать карту. Подсчитала, что от Батума они проехали около 900 километров. От Баку до Владикавказа, если верить карте, примерно боо километров. Оттуда остается примерно столько же до Кавказской, где нужно будет пересесть на поезд до Ставрополя. У нее закружилась голова. Она вновь садится, обхватывает колени и закрывает глаза. Время идет. Вечереет. Светает. Жажда становится невыносимой. Анна пытается встать, но одна нога у нее онемела и она не может ступить на нее. По спине ее веет холодом. Черт возьми, холод в августе месяце! И в самом деле, сколько уже дней она в пути?

Внезапно она вскакивает. Где они? Может, уже проехали Владикавказ? Может, проехали уже весь Кавказ и едут на северо-восток, в Сибирь? Может, она ошиблась и села не в тот поезд? В ее фантазиях оживает передвижной дом Цезаря Каскабеля [93] из романа Жюля Верна: тундра, олени и окончание пути на Камчатке. Она встает и, расталкивая всех, пытается пробраться к выходу. Ей нужно любой ценой найти тетю.

– Пардон, пардон! – кричит она и, когда поезд останавливается, совершает сальто над головами тех, кто пытается войти в вагон, и пулей вылетает на платформу с воплем: «Тант Клод!»

Она душераздирающе визжит как выброшенный новорожденный котенок.

Вновь стихия толпы захватывает ее и несет к вокзалу. Удаляясь от поезда, она слышит звон станционного колокола. Колокол звонит во второй раз, начальник станции свистит в свисток. Ему отвечает свисток паровоза. Анна против движения толпы кидается к поезду, в ответ получает кулаком в лицо. Из носа идет кровь, поезд уходит.

Почти в обмороке, прижимая платок к носу, она добирается до буфета и просит воды. Кровь вскоре остановилась, но нос распух, распухли и глаза. А на прилавке у буфетчика полно закусок, в середине стоит самовар размером с пароходный котел. За самоваром на стене висит портрет царя.

Издалека послышалась военная музыка и ритмичный солдатский шаг. Вскоре здание вокзала наводнили солдаты, нагруженные тюками, котелками и флягами. Солдаты набиваются в поезда, забираются на крыши вагонов, а те, кто не поместился, гроздьями свисают снаружи. Народу столько, что одна батарея, прибыв на вокзал в обед, смогла загрузиться в поезд только в два часа ночи. Похоже, Россия объявила войну.

Ту ночь Анна провела в обществе буфетчика, с пирожками с мясом и неизмеримым количеством чая. В буфете был и уложенный на блюдо молочный поросенок с морковкой во рту. К утру Анна уже знала, как будут по-русски «чай» и «пирожки». Узнала она и слова «ну» и «ничего» [94] , хотя и не понимала, что они означают. Когда наступило утро и буфетчик сдал смену, Анна задумалась о том, что ей нужно принять какое-то решение. Попытаться снова сесть на поезд – исключено. На первом пути прямо сейчас грузится тяжелая артиллерия, на втором стоит санитарный поезд, а на третьем загружаются снаряды. Да и ее опухший нос походит на баклажан, а челюсть от зевоты готова отвалиться.

«Помяни меня, Господи», – произносит Анна, крестясь: она вспомнила, что она – путешественница, что она приехала в Россию полюбоваться красотами Кавказа и посетить город под названием Ставрополь. Теперь же… и чего ради ей понадобилось во что бы то ни стало проехать 2000 километров, рисковать жизнью среди такой неразберихи, чтобы скорее увидеть этот Ставрополь? Одному Богу известно.

Ставрополь в эти годы был одним из множества захудалых провинциальных городков России. Широкие улицы, просторные одноэтажные (изредка двухэтажные) особняки с флигелями и огромными дворами. Были в городе гимназии, суды и многочисленные присяжные поверенные.

Не было в Ставрополе ни кофеен, ни ресторанов, ни увеселительных заведений, разве что две грузинские шашлычные, куда время от времени тайком от своих жен наведывались гуляки. Было, на самом деле, еще и два кинематографа – «Синема» и «Биоскоп», а также маленький театрик, он открывался лишь тогда, когда в город приезжала какая-нибудь разорившаяся труппа.

На улицах было тихо – ни трамваев, ни автомобилей, ни большого скопления людей. Средством передвижения были экипажи, а зимой – сани, к великой радости всех влюбленных: в санях были устроены кабинки наподобие нор. Забираешься в такую нору, устраиваешься на волчьей шкуре в обнимку с соседом – иначе не поместиться. А конская упряжь украшена бубенцами.

Все жители города были знакомы между собой, приезжих здесь не было. Это была конечная станция железнодорожной линии. Один поезд соединял Ставрополь с Кавказской, а оттуда – со всей остальной Россией. А учащаяся молодежь, которая вынуждена была уезжать за высшим образованием в другие города, связывала Ставрополь с двадцатым веком. И еще книги. В городе была неплохая Общественная библиотека и народ много читал. Ставропольцы читали, занимались самоанализом и ели – других дел у них не было.

Так люди и жили – как будто закупоренные в бутылке, законсервированные, защищенные от веяний времени. Сохранились там живыми и старомодные героини Тургенева и Гончарова. Нередко можно было встретить в Ставрополе и Ивана Ивановича и услышать, как он бранит Ивана Никифоровича (но не гоголевского Ивана Никифоровича, а его внука). Обломов каждый день ходил в отделение Государственного банка, где ему платили за то, что он сидел до трех и досматривал свой утренний сон. Сергей Васильевич Никитин, словесник первой мужской гимназии, обязанностью которого было заботиться о подопечных с утра до половины третьего, после окончания уроков начинал просвещать всех, кого видел вокруг. Так он научил читать и писать свою кухарку Устинью. Анна Каренина плакала из-за разлуки с сыном, а вот Варвара Васильевна задавалась вопросом, звать ей на прием госпожу Бубнову или не звать. Ах, батюшки! Что за наказание! Она встает и направляется в прихожую к телефону – ведь в Ставрополе есть и телефоны.

Телефоны в Ставрополе – это большие ящики, привинченные к стене, которые приводятся в действие с помощью рукоятки. «Гур-гур-гур» – поворачиваешь рукоятку, чтобы разбудить телефонистку. «Гур-гур-гур» – снова поворачиваешь. Если тебе повезет и ты быстро разбудишь ее, она ответит: «Слушаю». Тогда ты ее поприветствуешь, спросишь, как дела у ее отца, у бабушки, пошлешь им поклоны. Потом скажешь, что хочешь связаться, положим, с госпожой Бубновой. А-а-а, «Да-да, именно с госпожой Бубновой, Елизаветой Андреевной. Как вы сказали? Не слышу. Сильный ветер сегодня. Госпожи Бубновой нет дома? А, и правда, я совсем забыла, что сегодня именины у Суроцкой, все пошли к ее свекру. Все равно благодарю вас. Ну, ничего. До свидания, до свидания». И потом «Дрин-дрин-дрин» – три поворота рукоятки для завершения. И очень нескоро возвращается Варвара Васильевна в столовую.

Неспешный темп жизни в Ставрополе. Какой разумный человек станет торопиться? Ну, ничего… подождет… завтра. Быстрота нужна только при ловле блох.

Этот город – рай для стариков старше семидесяти и для тех, кто страдает сердцем. И идеальное место ссылки, не исключено, что и Прометея боги приковали где-то неподалеку. В месте злачне, в месте покойне [95] . Всякий, чья нога ступала сюда, забывался сам, забывали и его. Место, куда хорошо было бы выслать всех родственников мужа, но прежде всего – назойливую племянницу, которой нужно оплачивать дорогущие колледжи и университеты. Лишь раз отправь ее в Ставрополь – и можешь не беспокоиться. Если она знает какой-нибудь иностранный язык, то без труда заработает себе на хлеб, ведь провинциал жаждет образования, а иностранных школ нет. Со временем окаменеет и она, забудется и будет забыта, как это происходит со всеми иностранками.

Эти иностранные учительницы толпами приезжали из-за границы в русскую провинцию с намерением прокормиться и скопить денег на старость. Как только какая-нибудь французская певица теряла голос, или же танцовщица начинала хромать, они тут же садились на поезд и ехали в Россию учительницами французского. В эпоху Пушкина в русской провинции водились и «мусье». Помещики в ту пору вместе с винами заказывали во Франции и какого-нибудь «мусье», предпочтительно цирюльника, и ему доверяли как своих сыновей, так и свои бороды.