Чтение онлайн

Оказалось, легче сменить у государства строй, флаг и герб, чем породу его граждан. И это окно выдавало нам краешек российского мира на туретчине, полностью который мы увидели позднее.

Впечатление вполне отпечаталось на моём лице, потому что, улыбнувшись, турок поспешил объяснить это явление одним исчерпывающим словом – «Бизнес!».

Был декабрь 1993 года, на нашей родине повсеместно, даже в провинции, чувствовалось вступление в рынок, который прежде, чем вложить кусок в наше горло, уже смыкал на нем свои челюсти. И все же экономическая жизнь моей страны была за бортом моего сознания.

Дина, будучи более от мира сего, пояснила, что это были челноки в работе. Обычно одетые люди из нашего самолета были не в счёт, потому что именно в эту минуту я впервые осознала понятие «челноки».

Позднее стало понятным почтительное отношение к нам турок – мы направлялись в их столицу, куда путь российским челнокам был заказан. Рыночное гетто для наших людей было очерчено границами Стамбула.

Возвращаясь через несколько дней из Анкары верхним ярусом двухэтажного автобуса, мы ещё оставались высокомерными по отношению к нашим шоп-туристам.

Под Стамбулом на остановке автобуса кто-то назвал моё имя – анкарские осетины позвонили стамбульским, и встречавший нас человек, предки которого оказались здесь, возможно, в бурное время Октябрьской революции, пересадил нас в свой автомобиль и повёз через весь город мимо морского порта в гостиницу, откуда мы, спустя несколько дней, могли улететь домой обратным рейсом с очередным шоп-туром.

Он привёз нас в “Париж” – гостиницу с таким названием для северо-кавказцев и еще Бог знает кого.

Холл отеля с колоннами встречал роскошью старинной гостиницы: позолота, канделябры светильников, огромные кресла, в которых утопали временные аристократы-мешочники.

Но фешенебельность резко обрывалась при движении по лестнице или лифтом наверх. Туда восходил, будто искусственно воссозданный советский барак с мерзкими номерами, с протекающей сантехникой, ободранной и изломанной мебелью.

Войдя в номер, указанный на нашем брелке от ключа, мы сразу задохнулись от этого убожества после пятизвездочных отелей в Анкаре, которую покинули только вчера вечером.

Дина сочла себя оскорблённой и принялась втолковывать свой протест хитрому турчонку за стойкой в холле:

– А ну звони, ищи нам место в любой другой гостинице!

Я дополнила, произнеся волшебное слово, которое устилало наш путь в Турции дружелюбием, помощью и несомненным уважением – “Мы – черкесы!”.

В холле сновала масса таких же “черкесов”: дагестанцы, кабардинцы, ингуши, чеченцы, и, действительно этнические черкесы – торговля невидимой стеной отделяла этот многоязыкий северо-кавказский народ от политики и вражды в своей стране.

Произнесённое мною слово “черкесы” было кодом, понятным турку: мы – Черкесы, категория людей, которую в Турции принято уважать. Это отношение было заложено страданиями тысяч горцев, гонимых почти два столетия назад ветрами судьбы и волнами Русско-Кавказской войны.

Турки вылавливали лодки с раненными воинами имама Шамиля и их семьями и везли на свой берег, поселяя там под неизменным покровительством и защитой. И благодарные кавказцы брали турецкие фамилии, однако, втайне сберегая свои имена как реликвию древнего своего происхождения.

И все – черкесы, адыги, вайнахи и, значительно в меньшей степени, осетины, принявшие ислам, были объединены одним этнонимом – “черкесы”, ставшим в нашем случае сезамом, который открыл нам двери ключиком, вынутым портье из глубины стойки.

Ключ подходил к номеру по-прежнему без излишеств, но в приличном состоянии ванной и гостиной, выходившей окнами теперь не в узкий колодец внутреннего дворика, а на улицу, где кипела торговая жизнь, и можно было, не выходя, наметить маршрут по лавкам и магазинам.

Вечером, когда торговля замерла до утра, зажглись фонари и светильники, закрылись магазины и подвальчики, разъехались торговцы, исчезли разносчики товара и зазывалы, и все стихло, внизу под окнами обнажилась улица с изумительной своим великолепием архитектурой старинного города, одетого в переливающееся неоновое одеяние современного города.

Однако выходить в город нам было нельзя, потому что черкесское происхождение подразумевало высокую этику поведения, запрещавшую вовлекать себя в какие-либо приключения.

Вдыхая прохладу декабрьского вечера, мы смотрели из окон на древний восточный город.

Меня не переставало мучить ощущение того, что таилось в другой части город. Это был морской порт, заполненный благополучием торгового и пассажирского флотов Турции, кораблями из самых разных стран.

Но мне казалось, что опять всё было, как тогда, когда хлынула первая огромная российская волна – окровавленная, нищая, все потерявшая, бурным потоком уносившая отечественный люд от родных берегов.

Теперь шла вторая российская, только бескровная волна наших людей, и я ощущала пробуждённую из глубин времени боль, глядя на город, которому судьбой уготовано всегда быть на перепутье трагических российских дорог, ведущих прочь от родины.

Провожая нас, анкарский осетин, купивший лучшие места второго этажа омнибуса, сказал с внезапной печалью:

– Ночью вы увидите с левой стороны на горе огни нашего старого села.

Это было первое, теперь заброшенное пристанище осетинских переселенцев, откуда выплеснулись потомки по всей Турции. Мы встречались с ними в их фешенебельных офисах, адвокатских конторах, в ресторане с близким для осетин звучаньем – “Аланья”. И каждый новый единокровец, приходя к нашему очагу, называл себя, но всякий раз имя это было не турецкое.

Это было Богом хранимое имя его по ущелью предков в Осетии-Алании!

Утром следующего дня мы вступили в отведённый для нас мир и, обходя квартал за кварталом, обнаруживали, что улицы и здания были облеплены по фасаду всем на свете товаром, и тем же были заполнены их чрева.

Это делало кварталы на одно лицо, потому, заблудившись, мы никак не могли выбраться к нашему Парижу.

И отовсюду – из лавок, подъездов, подвалов, из всех дверей и проемов звучало призывное “Наташа!”, как в квартале развлечений.