Кавказские новеллы
Шрифт:
Только Наташи были без конца снующими, пролетавшими мимо, они отмахивались, не давались в руки, весело балагурили или хмурились, охваченные своими мыслями, словом, были самые разные, но с одной лишь целеустремлённостью – купить то, что нужно и как можно дешевле.
Я знала множество Наташ и самую главную из них, кроме знакового для всех девчонок школьного образа войны-мировской Наташи Ростовой, первую красавицу российского царского двора Натали Гончарову. Из её судьбы я бережно вытягивала ниточку собственного исследования, просиживая зимними вечерами под зелёной лампой бывшей ленинской библиотеки.
Я изучала кровную связь поэта Пушкина с Марией-ясыней, женой великого Владимирского князя Всеволода III, по прозвищу «Большое гнездо», как предполагала, аланской княжной.
Однако здесь мы столкнулись с тем отношением к себе, которое набрасывало на нашу собственную ауру плотное покрывало турецкого предубеждения, раз и навсегда заклеймившего в душе каждого турка российскую «челночницу» этим нежным, но в данных обстоятельствах унижающим, как выжженное тавро на плече, прозвищем.
Тысячи «Наташ», как амазонки, являлись сюда, перелетая через море самолетами, переплывая из Сочи и Батуми паромами и баржами.
Они заполняли улицы этих кварталов и стамбульский рынок «Каппалы-чарши» (на слух) своей этнической разноликостью, разностью языков, цвета волос и глаз, характеров и привычек, со всей огромной территории российской империи, подогнанные под один стандарт – несчастные дети вчерашней страны Советов.
И поверх торговых сделок, договоренностей о сроках, ценах, поставках товаров, интересующих обе стороны, независимо от социального происхождения, воспитания, образования, внешности и деловых качеств, здесь всегда витал флёр кажущейся доступности наших гражданок, манящий турецких мужчин.
Оттого Наташ звали, зазывали, приглашали, что-то предлагали, о чем-то просили, а могли наглеть и, возможно, даже творить насилие.
При всем том, турки в общем проявляли мягкосердечие, доброту, ласковость, желание идти на любой контакт и компромисс и, как самое верное доказательство мира и дружбы, поголовно овладевали русским языком и довольно хорошо изъяснялись на нем.
Всё это составляло маркетинговую основу турецкой стороны, которой на голову свалилось такое счастье и изобилие – величайший простор вчерашней сверхдержавы, завоёванной их рынком.
И Турция в знак признательности подарила эсенговскому гетто эту часть старинного города в несколько кварталов с рынком “Каппалы-чарши”, где суетилось общество, делавшее турецкую промышленность житницей российских и соседних рынков распавшегося Союза.
***
Одетая в чёрную одежду в соответствии с происходившим в Южной Осетии, я была в юбке, сшитой московской театральной художницей из МХАТа Леночкой Афанасьевой, и в итальянской кофте с кружевной вставкой, сквозь которую на груди поблескивало золотое распятие Христа, выполненное когда-то владикавказским художником.
Мы зашли в крошечный магазин верхней одежды, там был хозяин лавки или продавец – молодой высокий турок, и две женщины, сидевшие на коробах посреди комнаты.
Турок, неожиданно оказавшись передо мной, приложил руку к моей груди над распятием со словами:
– Такие лифчики у нас тоже были, – и отошел, как ни в чём не бывало.
Какое-то мгновение в растерянности я созревала, а потом, глядя ему прямо в глаза, как кобра, выдала весь набор ругательств, который невольно впитали мои уши.
– Вы осетинки?! – вскинулась одна из женщин, и обе они оживились, услышав явно знакомую речь.
Первая, немолодая, худощавая с измятым лицом, была грузинка. Вторая, намного моложе, крупнопородистая, с видом девицы из хорошей семьи, оказалась тбилисской осетинкой.
Турок в ответ на мой суровый привет с берегов Терека от любого фарнского (село рядом с Бесланом) шалопая времён моей юности, который без обдумывания снёс бы башку этому обнаглевшему турку, тут же решительно извинился.
Мы сосредоточились на женщинах, чьё отношение к нам было адекватно отношению соотечественниц. Но когда мы спросили их о более приличной гостинице, они явно замели следы своего проживания.
По всей видимости, это были обыкновенные проститутки, промышлявшие у турок за шмотки, не в пример злосчастным наташам, зарабатывавшим тяжёлой ношей челночниц.
Прямо с порога нашего Парижа мы попали в сеть зазывалы только потому, что он был немногословен и несуетлив – полная противоположность другим, приставучим, как вокзальные цыганки.
Посадив нас в такси, он привёз в некий магазин-склад, где Дина с таким важным видом сразу же стала отбирать товар, словно она приехала в Стамбул за ним.
Ей тут же упаковали хрустальную люстру “брызги шампанского”, как я поняла, изыск Беслана, нашего родного крошечного города, но со своим железнодорожным узлом, аэропортом и модой.
Затем она перешла к посуде. Мне понравилась её уверенность, я тоже кивнула, чтобы упаковали “брызги”, размером поменьше, чтобы с чего-нибудь начать.
Секрет нашей состоятельности заключался в том, что хельсинские организаторы вернули нам затраченные на дорогу деньги. Мы были несказанно рады этому и стали тратить их как упавшие с неба.
На полках лавки сверкала посуда, в которой смешивались и Европа, и Восток: нежно переливались сервизы из оникса, притягивали взгляд кобальтовые, с золотым декором и сказочными птицами – чайные и кофейные сервизы из тонкого фаянса, времен китайской династии Минь, только в изящных формах арабского Востока. Они казались тем, ради чего нас похитил пожилой зазывала.
Пока мне упаковывали оба сервиза, я подбирала к ним вазу для цветов, отыскала декоративную тарелку на подставке – это было до того увлекательно, что вскоре короба погребли нас.
А едва мы опять прошлись по кварталу наташ, как за углом привязался разносчик товара с такими же кофейными сервизами на подносе, только на 5 долларов дешевле.
Но мы не утратили дружеского расположения к нашему зазывале, когда снова встретили его в небольшом магазине элегантной одежды из кожи, где он оказался владельцем, а зазывалами у него служили другие.