Чтение онлайн

Но вспомнят ли «все слои абхазского населения» своего демократичного руководителя, когда он уйдет в небытие? В день похорон 31 декабря 1936 года улицы были заполнены народом, более пятнадцати тысяч человек пришли проститься с телом Лакоба. Но когда Нестора объявят «врагом народа» и начнутся репрессии против его соратников, членов семьи и родственников, вряд ли кто-нибудь выскажет протест и мало кто осмелиться поздороваться с еще не арестованными членами семьи председателя СНК.

Как-то раз я зашел в парикмахерскую, которая находилась возле Красного моста.** Приблизительно в середине февраля тридцать седьмого. Приметив знакомого мастера, я занял к нему очередь, и вышел на улицу покурить или купить газету. Но когда пришло мое время постригаться, парикмахер позвал не меня, а другого клиента. Я подумал, что он ошибся, и, опережая «конку-рента», направился к креслу, но цирюльник, повернувшись ко мне спиной, очень громко и отчетливо заявил: «Членов семьи «врага народа» не обслужи-ваю!». Я стоял как оплеванный, к тому же взоры клиентов и парикмахеров были обращены на меня, и это угнетало не меньше оскорбительных слов цирюль-ника.

Другой случай произошел на пляже, в июне тридцать седьмого года. Я лежал, зарывшись в теплый розовый песок, скрыв лицо от палящих лучей под влажным платком. А мой приятель, турок Лютфи, плавал вдоль берега, явно в поисках симпатичных девушек. И вдруг я услышал свистки. И крики: «Молодой человек, молодой человек!». Сорвав с лица платок и приподнявшись на локтях, я посмотрел по сторонам и увидел двоих мужчин, идущих в мою сторону. Один из них, наверное, мой ровесник, был одет в летнюю милицейскую форму. В другом субъекте я сразу же узнал директора пляжа. Некоторое время он работал прорабом у моего брата, Хэмди, — на строительстве Сухумской ГЭС. Но был уволен за какое-то жульничество.

Подойдя ко мне, милиционер приказал: «Сейчас же одевайся и следуй за нами!».

«В чем дело?», — забеспокоился я. Мне и в голову не могло прийти, что они пристают по пустяшному вопросу.

«Здесь, рядом, загорают девушки. Они пожаловались, что ты бросал в них камни и обзывал матерными словами!».

«Нет, нет …я этого не делал!». И обращаясь к директору пляжа, спросил: «Разве Вы меня не узнаете. Ведь Вам известно, что я не способен на такие поступки!».

Директор пляжа решил воздействовать на окружающих. Он мечтал отомстить Хэмди и для этой цели я был как нельзя кстати. А заодно он мог продемонстрировать публике свою верноподданническую позицию: «Это ничего не значит, — кричал он, — вот весь Советский народ знал Нестора Лакоба как честного человека, а что получилось?!».

Но тут подошли девушки, которые пожаловались милиционеру на хулигана и сообщили, что это не я. По всему было видно, что молодой милиционер еще не успел надышаться отравленным воздухом НКВД. Он похлопал меня по плечу, как старого приятеля, и пошел искать истинных виновников происшествия. А директор пляжа, явно раздосадованный тем, что не смог меня задержать и хотя бы оштрафовать, резко повернулся, что-то пробурчал и отправился в свою конторку. Видимо он специально и давно следил за мной, иначе как бы он узнал меня под платком, да еще среди стольких отдыхающих.

За несколько месяцев до эпизода на пляже меня исключили из комсомола. Да плевать мне было на комсомол, честное слово, плевать. Только перед изгнанием они меня хорошенько помучили. Сначала я был вызван в горком этой говённой организации, где долговязый и прыщавый инструктор внушал мне, что Нестор Лакоба «враг народа». Что напрасно я хожу по разным инстанциям в поисках работы, и особенно к председателю СНК Алексею Агрба.* «Он никак не может простить Нестору свое изгнание из Абхазии», — понизив голос, объявил инструктор. Конечно, он хотел сказать, что Агрба ни в коем случае не поможет никому из нас, потому что мы — члены семьи «врага народа». Но вместо этого инструктор вдруг встал на мою сторону: «Вот что, Мус-то! На днях в доме учителя пройдет комсомольская конференция. Ты будешь ее участником. Пусть городской актив убедиться, что ты не имеешь никакого отношения к убеждениям Нестора Лакоба. В конце концов, если сын за отца не отвечает, то почему шурин должен расплачиваться за зятя». Он немного подумал, потом добавил: «Появление на конференции восстановит твой престиж в глазах общественности и тогда гораздо легче будет устроиться на работу».

Я отправился на конференцию. В проходной протянул пригласительный билет, врученный мне долговязым инструктором горкома комсомола. Прошел захламленным коридором в неярко освещенный зал. Сел в задних рядах, хотя в прежние времена никогда этого не делал. Видимо, мы, будущие отщепенцы, уже чувствовали свое место — на задворках жизни… на нижних нарах. Пока избирали «рабочий» президиум, а затем и почетный президиум во главе с «Великим Сталиным и его верным соратником Берия», я шарил глазами по залу в поисках инструктора. Было много знакомых, кто-то, как мне показалось, кивнул головой в знак приветствия. Однако ни в одном из них я не узнал прыщавого комсомольского чиновника. Потом на трибуну поднялся докладчик и на-чал славить партию, комсомол, Сталина, политбюро, а в конце выступления клеймить позором «врагов народа». Разумеется, речь шла не только о бывшем председателе реввоенсовета Эшба, но и о моем зяте — Несторе Лакоба. Я съежился, как это делают дети, когда их ругают за всякие шалости. Мне хотелось провалиться сквозь землю, ведь я чувствовал на себе любопытные и осуждающие взгляды делегатов проклятой конференции. Да и в президиуме меня заприметили и стали звать: «Джих-оглы! Пересядьте, пожалуйста, поближе к трибуне! Вот сюда, на первый ряд. Пусть все участники конференции смогут вас увидеть». Это говорил сам председатель. И когда я, шатаясь, как пьяный, пошел к указанному месту, он прогремел, обращаясь к залу: «Здесь находится шурин Нестора Лакоба! Он с малых лет воспитывался в семье…бывшего председателя СНК, он должен прекрасно знать моральный облик этого троцкиста!». Председатель глотнул воды из граненого стакана и продолжил: «Как он попал сюда, мне не известно (председатель врал, он сам, в качестве главного чиновника горкома комсомола, подписывал все приглашения, а инструктор только вручал их), но если он хочет остаться в наших рядах, пусть поднимется на трибуну и чистосердечно расскажет все, что знает о своем коварном и подлом зяте».

Призыв председателя был моментально подхвачен залом. Казалось, меня здесь ненавидят не меньше, чем Лакоба или Троцкого. Со всех сторон послышались крики: «Пусть расскажет нам о своих грешках!», «Раскошеливайся, ублюдок «врага народа!», «Нечего с ним цацкаться!». Я еще не открывал рта — ни в пользу Нестора, ни против него, а эти люди уже видели меня врагом партии и страны. Я встал с места, сделал несколько шагов к трибуне. И зал затих. Я не поднялся на трибуну, а остановился напротив и не поворачиваясь к залу, еле слышно промолвил: «Мне нечего рассказывать!».

«Как, как? Говори громче, ты что стесняешься, что ли?», — подбадривали меня из президиума.

«Мне нечего сообщить», — сказал я уже довольно громко.

«Тогда… в таком случае пусть покинет зал. Вон из зала. Во-о-о-о-он!».

Не знаю, кто это кричал, может быть, председатель или его заместитель, или рядовые участники гнусного собрания. Но имело ли это значение?! У меня забрали комсомольский билет, меня разжаловали в беспартийного; и пусть в душе я плевал на ленинский комсомол, изгнание из него грозило огромными, максимальными неприятностями…

Однажды, во внутренней тюрьме НКВД Сухуми, меня отвели к парикмахеру. Удрученный горем, я едва ли обращал внимание на лица людей, и поэтому не узнал в подстригающем меня человеке парикмахера Наума, который еще недавно обслуживал всю мужскую половину нашей семьи. Зато Наум узнал меня. Улучшив момент (и надзиратели иногда отворачиваются или отвлекаются), он положил мне в карман немного денег и две пачки папирос, и прошептал: «Мусто, ни в чем не признавайся!». Но таких случаев было крайне мало.

Кажется, Виктор Платонович Некрасов сказал, что самым большим преступлением советского режима является чудовищное разделение людей…

Шел 1954 год. И я вернулся. Мамы уже не было в живых, она умерла от удара в 52 году, — на руках у дочери, Назие. О смерти матери я догадался по намекам из письма сестры, которое получил в сибирской ссылке. Меня щадили. После стольких ударов судьбы. Но и сама судьба меня пощадила…

Мы с Назие жили в Батуми, где-то работали, кое-как существовали. Я мечтал о трех вещах: реабилитации, причем тотальной, ей богу только всеобщей; о том, чтобы подвиг Сарие увековечили в слове; и, наверное, в последнюю очередь об архиве. Но так как без реабилитации невозможно было даже думать о скромной газетной статье в память семьи Лакоба, пришлось начать с поисков архива.

Военный прокурор Батумского гарнизона гвардии подполковник юстиции Ульянов чудом выдал мне 28 февраля 1955 года письмо с таким содержанием: «Гр-н Джих-оглы Мустафа Ахмедович следует в Главную Военную Прокуратуру по вызову. Прошу оказать ему содействие в розыске документов, которые крайне необходимы Главному Военному Прокурору». Бумага была составлена таким образом, чтобы не вызвать никаких подозрений по месту обращения. «Оказать содействие в розыске документов» и все. Каких именно— не уточнялось. Но они, эти документы, были крайне необходимы «Главному Военному Прокурору», что в СССР всегда имело магическое действие.