Чтение онлайн

Почему-то я надеялся только на Нызыма Хикмета. Сдавалось мне, что он не сможет отказаться от столь соблазнительной темы. Несмотря на коммунисти-ческие взгляды Хикмета, я был ему братом по исламу. И соседом. Ожидая ответа, я все время держал в памяти и эти немаловажные факты.

Тем временем дел у меня было, хоть отбавляй. Я замыслил вернуть дому первоначальный вид, для чего, помимо ремонта, хотел разыскать кое какие вещи, конфискованные при аресте Сарие и Рауфа. Хотя долго отыскивать не пришлось, почти всю мебель перевез к себе наш старый знакомый, бывший нарком внутренних дел Абхазии Чичико Пачулия. По сути, это был уже второй или третий этап экспроприации. Шустрый Пачулия успел стащить у нас и спальный, и столовый гарнитуры, и прекрасный старинный буфет, и трюмо слоновой кости, подаренное Серго Орджоникидзе, и несколько картин, и презент Яна Рудзутака*— английское охотничье ружье с инкрустацией и гравировкой. А Гагуа, тому самому Гагуа, который нещадно бил меня мокрой веревкой в кабинете наркома Какучая, достался рояль знаменитой фирмы «Беккер» да черный кожаный диван. И только собрание сочинений Ленина и Плеханова чекисты, за ненадобностью, передали в библиотеку НКВД.

Но я переоценил свои возможности: тягаться с семьями сотрудников НКВД-ГБ, даже если это были жены и дети бывших, оказалось не в моих силах. Единственной удачей стал бронзовый «Мальчик из Геркуланума»,** на которого, как ни странно, при разворовывании вещей никто не обратил внимания. Он стоял на постаменте в одной из комнат, точно ждал своих бывших хозяев. А кое-какую мелочь мне удалось вывезти в Батуми еще в тридцать седьмом. Вот и все, что имелось в наличии.

Пока я пытался переоборудовать квартиру, пришел ответ из Москвы, от Назыма Хикмета. Я временно поселился у невестки, адрес которой указал в письме турецкому поэту. И вот я прихожу с работы на перерыв, а Надиме (моя невестка), встречает меня в дверях и загадочно улыбается. А руки прячет за спи-ной. Я сразу понял, что у нее какое-то сообщение, и спросил: «Может быть, меня назначили министром внутренних дел или начальником КГБ?».

«Неблагодарный ты человек, — почти, что пропела Надиме, — мечтал получить письмо, а теперь болтаешь о какой-то работе!».

«Письмо…?».

Я выхватил у нее из рук конверт и побежал во двор, к свету. И крикнул невестке: «Глупая ты, я ведь пошутил насчет работы, кто меня, троцкиста-уклониста, назначит министром!?».

«Уважаемый тов. Джихоглы Мустафа Ахмедович! Извините меня, что так поздно отвечаю. Тяжело болел. До десятого октября — я буду в Москве. Но всё-таки перед Вашим приездом, хорошо было бы, если бы Вы предварительно позвони-ли…

Мне тоже… интересна героическая и печальная судьба и подвиг Вашей сестры.

С тов. Приветом Ваш Назым Хикмет».

Триста лет не говорил я ни с кем по-турецки. А когда-то меня хвалили за прекрасное стамбульское произношение. Но у Назыма Хихмета, на его подмосковной даче, мне представилась такая возможность. Нет, я не забыл турецкого языка, а как странно, не правда ли, что человек держит в памяти вещи, которые могут уже не понадобиться!

Хозяин принял меня так, словно мы были однокашниками, будто когда-то по-клялись встретиться и говорить, говорить, говорить. Пришли гости — поэты, журналисты. Я уже не помню их имен, да и тогда вряд ли запомнил, ибо был поглощен рассказом о сестре, племяннике, братьях. Незаметно подкралась ночь, я собрался ехать в Москву, в гостиницу. Но Назым Хикмет уже распорядился постелить мне на диване, в соседней комнате. В столь поздний час, объяснил он, далеко не безопасно путешествовать в пригородных поездах. Он не знал, что мне доводилось «путешествовать» и в самые мрачные времена, в период так называемой «сучьей войны».* Однако я принял его приглашение. В память о нашей встрече Хикмет подарил мне книгу стихов, изданную в Болгарии, и пьесу «А был ли Иван Иванович?».

Но поэму о Несторе и Сарие написал не он, а Семен Израилевич Липкин…

Я работал ученым секретарем в совете министров Абхазии. В Советском союзе многие служили где-то и как-то. Но мне было не привыкать. Хотя, во время первого срока, меня, как инженера, специально перевели из лагеря под Горьким — на Урал, в Нижний Тагил, где строился металлургический комбинат. Я уцелел в самые тяжелые, голодные годы благодаря своей специальности. Стране нужно было много чугуна и железа, вольнонаемным требовалась зарплата и жилье, к тому же не каждый поехал бы в Сибирь, на Урал, на Колыму. А таких как я, заключенных, можно было заставить работать прикладом, за порцию баланды.

Наконец я устроился по специальности — старшим прорабом объединенной строительной группы при министерстве торговли Абхазии. Обзавелся семьей. В общем, понемногу возрождался.

Мне предлагали должность начальника участка, — не за красивые глаза. Ведь я уже не был изгоем, а единственным из уцелевших членов семьи Лакоба, братом Сарие. Нестора не просто реабилитировали: его имя теперь произносили с трепетом, и те, кто еще десять лет назад боялся со мной поздороваться, специально переходили улицу для приветствия. О Несторе вышло несколько книг, в ботаническом саду, в том месте, где стоял склеп с его гробом, воздвигли памятник. В честь Лакоба назвали одну из центральных сухумских улиц.

Да, мне предлагали повышение. Но для этого я должен был пойти на компромисс: вступить в компартию. Сегодня мои слова могут показаться смешными, если не сказать, лживыми, но я наотрез отказывался. Через несколько лет я и так стану начальником участка объединенной строительной группы, чего же еще нужно было хотеть? Из тюрем и лагерей политзаключенный выносит единственный положительный опыт. Опыт, который рождает стойкое неприятие насилия, а значит и коммунизма. Только в этом случае, и ни в каком другом, можно сказать и себе, и другим: я сидел не напрасно. Чтобы стать коммунистом, надо принести кого-то в жертву, чтобы стать антикоммунистом, нужно самому сделаться жертвой. Печальная, но справедливая сентенция.

Советские коммунисты…разве не были они каннибалами? Как же мне иначе назвать существ, поедающих себе подобных? Царская семья или философ Флоренский,* тысячи, десятки тысяч уничтоженных старых интеллигентов — это, хотя бы, идейные враги большевиков. Но секретарь абхазского обкома партии В.Ладария был для них своим человеком. Из его смерти они сотворят миф о безусловной и бесконечной любви к партии и Сталину. Когда Ладария, по приговору тройки, поставили к стенке, он, дрожа от страха, воскликнул: «Да здравствует компартия, великий Сталин и его верный соратник Лаврентий Бер…». Конечно, Ладария пытался спасти жизнь, и только. Он надеялся, хотел верить, что исполнители приговора не смогут выстрелить в человека, произносящего эти священные слова. Но коммунисты сделали из него жертву, оправдывающую собственную смерть перед лицом непогрешимости партии…

Книга опубликована на сайте>