Чтение онлайн

В бывший дом Нестора Лакоба я пришел в сопровождении офицеров военной прокуратуры. С чувством грусти поднялся по знакомой мраморной лестнице на второй этаж… и с тем же ощущением через час спустился вниз. Ибо не обнаружил ни тайника, ни архива. «Неужели нашли чекисты?!», — думал я, плетясь под холодным мартовским дождем в сторону приморского бульвара. Я брел без цели, просто так, лишь бы куда-то идти. «Значит, все было напрасно, выходит, от них невозможно было ничего скрыть!».

Но в доме проводили реконструкцию, его переделали под общежитие для студентов педагогического училища. Возможно, архив «откопали» рабочие и сожгли, приняв за макулатуру, за никчемные бумаги. А может быть, они пере-дали документы в руки НКВД?!..

Мне удастся переехать в Сухуми и с помощью школьного друга Николая Кемулария, который занимал должность председателя Горсовета, получить ор-дер на часть бывшего особняка Лакоба. Я разыщу рабочих, реконструировавших дом. Для проверки последнего шанса. И бригадир расскажет, что они… нашли под полом кухни какие-то свертки, сначала, конечно, подумали, что это золото, знаменитое золото Нестора Лакоба, но, обнаружив в пакетах только бумаги, отодвинули их на несколько метров в сторону, и накрыли досками.

Все было так, как передал мне в разговоре бригадир. Несколько часов спустя я стал обладателем архива, который мы с Сарие столь долго и упорно защищали от чекистов…

Я решил написать в Москву, в кремль, — старым-новым руководителям страны — Маленкову,* Молотову, Ворошилову, Хрущеву:** «Считаю своим долгом довести до Вашего сведения… В конце 1936 года в городе Тбилиси при весьма загадочных обстоятельствах скончался Лакоба, хотя никогда не жаловался на свое здоровье…». Естественно, я приобщил рассказ о том, как Сарие срочно отправилась в Москву, взяв с собой блокнот с компроматом на Берия. Что она была принята лишь секретарем ЦК ВКП (б) Андреевым,*** однако, и там ничего не добилась. Я не строил воздушных замков, но тайно надеялся на Молотова, на его память о гостеприимном Несторе.

Ответ пришел не из кремля, а из прокуратуры. Но на этот раз меня не вызывали на допрос к следователю, а сообщали о полной реабилитации Сарие, Рауфа и Лютфи. Вскоре и меня восстановили в правах, и посмертно реабилитировали всех моих братьев.

Но как это нелепо звучит: «реабилитировать посмертно». Будто мертвому и впрямь что-то нужно было от этого чудовищного государства. Словно государство обладало властью и над покойниками. Ах, нет, я ошибся. Оно обладало такой властью: не непосредственной, а через желание живых публично оплакать мертвых.

И мне пришлось подобрать эту кость, брошенную нашим «дорогим государством». И хранить ее как божий дар…

Пятнадцать лет меня тоже не было в живых. И теперь, когда я «немного» воскрес и почувствовал силы дать по физиономии вертухаю (пока что без свидетелей), я ощутил и вкус к жизни. Ибо там, за колючей проволокой, вместе с баландой и барачной вонью, вырабатывается другой вкус — к небытию, к смерти…

Наконец и наших мучителей призвали к ответу. Я был свидетелем на тбилисском процессе.

Бывших наркомов внутренних дел Абхазии Чичико Пачулия и Варлама Какучая приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей, но они отсидели и того меньший срок. Да, черт с ними! Ведь я никоим образом не мог повлиять ни на приговор, ни на их дальнейшую судьбу. Все это уже заранее было решено в высших сферах власти. В моих силах было только рассказать правду о трагедии нашей семьи.

Я грезил воскресить всех. Опустевший дом Нестора не давал покоя ни днем, ни ночью. А что может человек? Лишь воссоздать прошлое по крупицам памяти, письмам и фотографиям. Лишь отразить это прошлое в камне, на холсте, на бумаге. Но эта задача вчерашнему зэку представлялась сверхсложной. Как я мечтал встретить настоящего мастера, если не сказать, — большого художника. Ведь существовали еще хорошие писатели. В тридцатые и сороковые годы едва ли не в каждой тюремной камере сидел писатель, едва ли в каждом лагерном бараке был свой ПЕН-клуб. Но за колючей проволокой не записывали адресов. Да и мало кому сохранили домашний адрес.

Я слышал, что где-то в Москве живет автор эпохального романа «Жизнь и судьба» Василий Гроссман.* Но как на него выйти? На самом деле я преувеличивал трудности. После двадцатого съезда многие писатели будут искать матери-алы для книг о сталинских репрессиях. А участь Сарие и ее юного сына Рау-фа на фоне борьбы мужчин за близость к императорскому трону, змеиный об-лик Лаврентия-отравителя и странная доверчивость многоопытного Нестора, плюс экзотика имен и традиций, — позволяли создать поистине высокохудожественное произведение.

Я поехал в Москву. Номер домашнего телефона Гроссмана узнал у земляка — писателя Фазиля Искандера.**Оказалось, что к Василию Семеновичу можно было позвонить запросто. Я отрекомендовался как шурин Нестора Лакоба, в двух словах изложил свое предложение и пригласил его к себе, в гостиницу «Москва». Гроссман пришел не один, а с мужчиной примерно моего возраста. «Семен Израилевич Липкин,***поэт и переводчик», — представил он незнакомца, хотя и сам был мне едва знаком.

Клянусь честью, я не предвидел такого ошеломляющего эффекта. После моего неумелого и крайне взволнованного рассказа, Василий Гроссман воскликнет: «Да, поистине великой женщиной была Ваша сестра!».

Гроссман все время реагировал на мое сбивчивое повествование — кивком головы, глазами, мимикой лица. А Семена Липкина словно и не было в гостиничном номере. Сидя в большом, глубоком кресле отошедшей эпохи, он уста-вился в окно, — точно впервые в жизни наблюдал панораму сумеречной Манеж-ной, будто залитый светом «Националь» гораздо больше говорил ему о семье самого миниатюрного и глухого в мире революционера…

На самом деле Липкин не только внимательно слушал рассказ, но что-то себе конспектировал, — ни пером на бумаге, а особой записью поэта в отдел памяти мозга. И через год Липкин ошеломит меня не журнальной статьей, — хотя и очерк был бы великим достижением для экс-зэка, — а поэмой…кавказской былью «Нестор и Сария».

Однако в тот вечер никто не дал мне никаких гарантий. А разве мог я клянчить: «пожалуйста, напишите!». Да и стоило ли. Меня поблагодарили за ужин, за хорошее грузинское вино. За рассказ.

Но мне были необходимы гарантии. Здесь, в Москве, жил и работал турецкий поэт и драматург Назым Хикмет.**** Как бывший стамбульский лицеист, я мог бы найти с ним общий язык.

Ведь я ничего не знал о намерениях Липкина, а может быть, на первых порах, у него и не было никаких намерений.

Адрес Назыма Хикмета помог раздобыть все тот же Фазиль Искандер. Я на-писал поэту-иммигранту уже из Сухуми, — сначала бесконечно длинное посла-ние, потом, испугавшись, что он не станет читать эту дребедень, сократил письмо втрое.

«Уважаемый Назым Хикмет! Мне хочется рассказать вам …о моей прекрасной сестре Сарие Ахмедовне Лакоба, урожденной Джихоглы /жене известного Нестора Лакоба/…

В сентябре прошлого года, на тбилисском процессе, генеральный прокурор… Руденко, сказал: «Этой женщине следует воздвигнуть памятник!».

Я не смогу успокоиться до тех пор, пока трагедия Сарие Ахмедовны не станет темой вдохновения Большого Поэта.

Прошу сообщить мне, когда Вы сможете принять меня и я, приурочив к этому свой отпуск, приеду к Вам в Москву».