Чтение онлайн

Пожалуй, моей силе воли можно поставить памятник, ибо хоть во мне и клокотала дикая ярость, внешне я

излучал абсолютнейшее спокойствие.

– Лучше 6ы тебе придержать язык, дурень, - посоветовал я, садясь напротив него.
– Тридцать тысяч

долларов слишком маленькая сумма за потерянное здоровье.

– Не переживай, Яночка компенсировала отменным минетом,- скабрезно парировал ублюдок, пытаясь

вывести меня на эмоции. Но увы, не на того напал. Зверь внутри меня был изощренным мстителем. Он

умел ждать, а потому не велся на тупые провокации. Так что вместо ожидаемого удара в челюсть

придурок получил мой, вполне себе, искренний хохот.

– Господи, да ты, оказывается, в жизни-то еще ничего не видел, раз считаешь ЭТО отменным,

– расхохотался я над этим детским садом, при этом ничуть не лукавя - сосала Чайка так себе. Но как же

меня корежило от необходимости держать эту отвратительнейшую маску, натирающую нутро до крови, до

мяса, продирающую до самых костей. Все внутри меня заходилось от боли, выло, оплакивая самое

интимное, сокровенное, растоптанное грязными, заплеванными ботинками. Но я должен был молчаливо

улыбаться, чтобы не дать растоптать то немногое, что от меня осталось.

– Я повидал достаточно таких шлюх, как твоя Яна, - огрызнулся меж тем этот урод, начиная заводиться от

того, что его методы не канают, - но она выделяется. Такая горячая штучка, с ней в постели можно

делать все, что захочешь. Рассказать тебе, как я ее трахал?

– Никита, - спокойно подозвал я одного из ребят, с трудом проглатывая комок в горле, стараясь не

слушать всю ту мерзость, что нес сосунок.
– Успокой мальчика, а то он разошелся.

В следующую секунду ублюдку прилетело куда-то в нос, и он перевернулся вместе со стулом, к

которому был привязан. Я не смотрел, что там происходило дальше, мне это было не интересно. Парочка

ударов по почкам еще никого не убила, а для таких гнид даже полезна. Глядишь, человеком станет, хотя

сомнительно. Поэтому главное блюдо еще впереди.

– Ну? Угомонился?- поинтересовался я, когда парни закончили. Видок у этого Макса теперь был не такой

вызывающий и самодовольный.

– И што дальше?
– прошепелявил он, сплевывая парочку зубок.
– Сам возьмешься за дело?
– Нет, дорогуша, мама, к счастью, еще в детстве научила меня не пачкаться. А вот твоя филонила походу, даром, что училка.
– Не трогай мою мать!
– процедил он, побледнев.
– О, как мы заговорили, - протянул я, холодно улыбнувшись, наблюдая, как он дергается, изображая из себя крутого мужика.
– Да не быкуй ты, кретин! Мать твою трогать никто не будет, хотя сомневаюсь, что такому уроду есть до нее дело.
– Думаешь, я боюсь?
– пыжился он, веселя меня.
– Што ты можешь сделать? Убить? Ну, давай, валяй!
– А ты вижу, смелый, - хмыкнул я.
– Только вот методы заработка у тебя какие-то бабские.
– Почему 6ы и не заработать на дураках?
– Верно, на дураках все зарабатывают, - кивнул я, начиная даже получать от всего этого извращенное удовольствие.
– Но проблема в том, что ты нарвался не на того дурака.
– Неужели?
– сьязвил он.
– Знаешь, скольких ревнивых муженьков я уже повидал?
– Ну, судя по тому, что ты все еще жив, не слишком много и не слишком ревнивых.
– А ты, знащит, слишком ревнивый, - хохотнув, резюмировал он.
– Собрался убить меня?
– Если 6ы я хотел убить тебя, ты 6ы уже валялся в какой-нибудь канаве, - презрительно бросил я.
– К сожалению, мальчик, смерть не самое худшее, что может случится с человеком. И ты в этом очень скоро убедишься, но не потому, что я слишком ревнивый, а потому, что не переношу зарвавшихся, хитровы*баных ухарей.
– И што ты сделаешь?
– тяжело сглотнув, но все еще продолжая держаться, уточнил он.
– Ну, пид*рские методы требуют пид*рских мер, так что не обессудь, - елейно сообщил я и хлопнул в ладоши. В подвал спустились четыре крепких мужика и замерли в ожидании команды «фасе.
– Ш-што это знащит?
– запаниковал этот Макс, видимо, начиная, соображать, что к чему.
– Это значит, что пора отработать мои тридцать тысяч, - издевательски пояснил я, подходя ближе.
– Ты очень вовремя подвернулся, эти ребята совсем недавно откинулись. И пока еще не могут забыть старые привычки. Думаю, твой нетронутый зад им придется ой, как по вкусу. На мгновение повисла тишина. Придурок уставился на меня, как на новое пришествие Христа: огромными, испуганными глазищами, все еще не веря, что я не шучу.
– Нет, - замотал он лихорадочно головой, бегая затравленным взглядом от меня к парням. Я вновь кивнул, и они подошли к нему вплотную, занявшись делом: один развязал веревки, другой - стал удерживать, а третий - раздевать. Ублюдок начал брыкаться изо всех сил, кричать, срывая голос, он молил о чем-то, но поняв всю бесполезность сопротивления, заревел с таким отчаяньем и душераздирающим воплем, что мне стало его почти жаль. Звук расстегиваемых молний и ремней, окончательно сломал его, маска самоуверенного негодяя слезла, словно обожженная кислотой кожа, открывая лицо перепуганного насмерть мальчишки, слишком заигравшегося в хозяина жизни.
– Не надо. Не надо, пожалуйста, - проскулил он, захлебываясь слезами, неудержимым потоком текущими по его разбитому лицу.
– Я… я верну деньги, верну! Только прошу вас! Пожалуйста, не надо!
– Вернешь деньги, - с горькой усмешкой, задумчиво повторил я, отводя взгляд, когда его поставили на четвереньки.
– Ты у меня забрал гораздо больше, чем деньги, змееныш. И вернуть уже не получится, так что терпи. Не говоря больше ни слова, я развернулся и пошел на выход. Парни знали, что делать дальше, а наблюдать за тем, как будут насиловать мужика… Нет, я не настолько псих. Меня от одних воплей наизнанку выворачивало, не говоря уже о том, чтобы лицезреть происходящее. Поднявшись наверх, я вернулся в гостиную и обессиленно упал на диван, меня всего трясло. Во рту стояла горечь, а в ушах по-прежнему всхлипы и крики о помощи. Нет, мне не было жаль этого г*ндона. Я всегда был злопамятным и мстительным. Вот только от этой мести легче не становится. Впрочем, я и не надеялся. Знал, что будет так плохо, что останется только лакать в одиночку ром и охреневать. Это надо же, одной своей пьяной выходкой испоганить жизнь, как минимум, десяти человек: свою, мою, этого мальчишки, его родителей, моей дочери, своей матери. Не баба, а оружие массового поражения! Эта мысль веселит, как и то, что к ночи я прикончил две бутылки рома, вместо главных виновников торжества. Да, все живы, даже наша тридцатитысячная шлюха. Отключилась, правда, да недельку ходить не сможет, но что поделаешь? У каждой профессии свои издержки, а уж за тридцать тысяч долларов можно и потерпеть. Зато теперь знает, как они на самом деле достаются, а то научились, твари, хотеть всего и сразу. И летают где-то в нереальности, творя всякую херню. А за херню, порой, так можно огрести, что свет будет не мил. Вон этот… за полчаса из самодовольного, крутого фрайера превратился в скулящий овощ, мечтающий вздернуться, как можно скорее. Я 6ы снял для Чайки такую стремительную метаморфозу в качестве наглядного пособия, но думаю, она ее на личном опыте увидит. Хотя, хрен его знает. Сейчас во мне бушевала злость, но даже будучи в гневе я не знал, чего конкретно хочу. С одной стороны, посмотреть 6ы этой суке в глаза, спросить о главном, а потом пристрелить к чертям, а с другой - никогда больше не видеть, не слышать, не вспоминать. И вот как быть? Эта дилемма терзала мой пьяный мозг весь путь до Жуковки, но по приезду, я так ничего и не решил, пока не вошел в дом и не увидел эти проклятые коробки с цветами. Они, как главные свидетели моего позора и унижения стояли и насмехались надо мной, придурком, нашептывая: «Эй,идиот,поздравляем, ты побил все рекорды кретинизма! Браво! Таких лохов мы еще не видели.я И это окончательно срывает мне краны: бешенство, словно цунами, сметает все на своем пути. С животным рыком распинываю собственные чувства в лице этих прекрасных насмешниц, топчу, раздавливаю, швыряю и понимаю, что этот невинный белый цвет совершенно не уместен, нужен темно-бордовый. Чайка великолепно 6ы смотрелась погребенная под окрашенными собственной кровью розами. Столь дикая идея вдохновляет моих внутренних демонов, и я, гонимый каким-то безумием, вихрем взлетел в свой кабинет, достал из сейфа пистолет и замер, наткнувшись взглядом на фото, где мы с ней такие счастливые на фоне фонтана Треви. Несколько секунд я даже не мигал, перед мысленным взором проносились такие обыденные мгновения, которые вроде и не значат ничего, а по итогу память почему-то подсовывает именно их, а не что-то такое красивое, романтическое, как с рекламы счастливой семьи. Конечно, я помню все наши лучшие моменты: нашу встречу, наше первое свидание, нашу первую ночь, нашу поездку на Мальдивы-все это я помню, но жизнь - это не рекламный ролик идеалистических картинок. Жизнь - это, когда твоя женщина ночью складывает на тебя руки и ноги, словно ты плюшевый мишка; когда утром она слегка опекшая, ненакрашенная и недовольная, разговаривает сквозь зубы; когда после чашки кофе просыпается, с наслаждением потягивается и целует тебя взасос, извиняясь за вредность; когда она как угорелая носится в поисках ключей, которые, как всегда не помнит, куда бросила накануне; когда курит втихаря,думая,что пачка орбита способна замести следы или дрыгается перед зеркалом под какую-то идиотскую музыку; когда ее волосы находишь везде и всюду, особенно на своих пиджаках и пальто; когда ее духами пропахло все вокруг и твой Клайв Кристиан(4) не способен с этим ничего сделать. Да и куда ему? Когда сама жизнь пахнет ей, когда она и есть жизнь. И я понимаю, что тоже ничего не могу с этим сделать, потому что хоть меня и разъедает гнев и ненависть, любовь все же сильнее. Поэтому опустошенный иду в спальню, сажусь в кресло и смотрю на нее спящую. Что же ты наделала, глупая? Что ты наделала… Все остальное было, как в каком-то тумане, мареве боли и безнадежности. Она что -то говорила, оправдывалась, просила прощение, а я просто хотел тишины и покоя, ибо слишком тяжело понимать: то, что я принял за счастье в очередной раз оказалось уроком. Мне снова попалась не женщина, а система пищеварения: сначала поглотила, разорвав на части, переварила в кислоте, превратив в однородную массу, затем высосала из этой массы всё самое ценное, а после отпустила через задний проход, оставляя лишь непригодное. И вот кучка дерьма, оставшаяся от меня, уже который день, закрывшись от всего мира, хлещет партию Шато лафит тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, купленную на аукционе за двадцать с лишним тысяч долларов каждая бутылка. Коллекционеры и ценители распяли 6ы меня за такое вопиющее сибаритство. Но мне абсолютно, совершенно пох*й! Причем, на всё и на всех! Я отключил телефоны, разогнал прислугу и ушел в отрыв от этого поганого мира с его ублюдочными обитателями: пил, пил, пил, блевал, снова пил, что-то крушил, кого-то, кажется, избил из охраны, поджег Чайкину гардеробную и кажется, чуть не спалил весь дом, потом снова пил до отключки. Не знаю, сколько это продолжалось, но очнулся я в один из вечеров от того, что меня купали в ледяной воде и хлестали по щекам. Ощущение, скажу я вам, одно из самых запоминающихся в жизни, но в чувство приводило на ура. Разум прояснился, и я увидел Шуваловых. Мокрые, бледные, трясущиеся они стояли со мной под холодным душем, пытаясь отрезвить.
– С-сколько па-па-пальцев видишь, - простучав зубами, спросила Аленка, маяча рукой перед моим расфокусированным взглядом.
– Т-т-три, - дрожа, ответил я спустя пару секунд, и услышал облегченный выдох держащего меня Борьки.
– Отлично, - улыбнулась Аленка и выключила воду. У меня зуб на зуб не попадал, а голова казалась такой тяжелой, что я едва не терял сознание от боли. Борька осторожно вывел меня из душа, и усадив куда-то, стал растирать, а Аленка, как маленькому приговаривала.- Потерпи, родной, потерпи. Скоро все закончится. Следующее, что я помню, так это, как меня напичкали таблетками, а после уложили в кровать. Когда стало тепло, и я отогрелся, снова отключился. В следующий раз я очнулся спустя двое суток. Голова по-прежнему нестерпимо болела, на глаза давило, тошнота стояла в горле, но я был вменяем.
– Какое сегодня число?
– прохрипел, открывая глаза и тут же зажмурился, поморщившись. Из окон лился солнечный свет, раздражая воспаленную сетчатку.
– Мм…Твою мать!
– Двадцать шестое, Гладышев, - со значением произнесла Аленка, подавая мне таблетки и стакан воды.
– Ты девять дней не просыхал!
– Восполняю пробелы за все годы, - сыронизировал я, и запив барбитуру, откинулся на подушки в ожидании, когда полегчает.
– Ах, вот оно что, - съязвила Алёнка.
– Не тарахти, башка трещит.
– Давай, Борю позову, пусть он тебе ее оторвет на хрен, все равно толку от нее никакого.
– Зови, Борю я как-нибудь переживу.
– Если будешь так бухать, то ты уже никого не переживешь, - отрезала Аленка, и открыв окно, закурила, повергая меня в шок.
– Ты же бросила,- изумленно произнес я.
– С вами бросишь, идиотами, - со злостью парировала Шувалова, нервно куря.
– Ты вообще понимаешь, какой кипишь поднялся? Никто дозвонится тебе не может, все простаивает, люди паникуют, Гордеев рвет и мечет, тетя Вера со Светка с ума сходят. Спасибо Анне Петровне, позвонила нам, когда ты уже вообще в разнос пошел. Мы бросили Даришку в Кап Джалуке и бегом к тебе. А тут…тут такой беспредел, что у меня слов нет! Ты вообще хоть что-нибудь помнишь?
– Ну, что-то помню, вроде, - отвел я взгляд. Перед Аленкой с Борькой было неудобно, да и вообще стыдно. Расклеился, как мальчишка.
– Да?
– ехидно уточнила она.
– Помнишь, как ты пьянющий решил покататься и избил водителя, который не дал ключи? Он сейчас в челюстно-лицевой лежит, если тебе интересно. А еще ты за шкирку спустил с лестницы какую-то горничную, поскольку она видите ли посмела появиться пред твоим царским взором. Но это не самое веселое. Апофеозом твоей пьянки стал поджег гардеробной! Не помнишь, как залил ее коллекционным бренди, поджег и улегся, спать там же? Спасибо охране, потушила все и тебе, придурку, не дала сдохнуть, - яростно сверкая глазами, бушевала она, совершенно не жалея меня.
– Ну все, понятно! Мне стыдно, правда. Компенсирую им всем позже, - поморщился я, не зная, что еще сказать.
– Да при чем тут это?! Как будто мне есть дело до кого-то, кроме тебя, - отмахнулась Аленка, обессиленно упав в кресло. Несколько минут, она молчала, словно выдохнулась, а потом со слезами на глазах, взяла меня за руку и сказала.
– Прости! Я просто очень переживаю за тебя. Я хмыкнул и поцеловал ее руку.
– Не о чем переживать, у меня же не рак, в конце концов,- попытался я разрядить обстановку.
– Совсем чокнулся?!
– возмутилась Аленка.
– Иди, приведи себя в порядок, весь оброс, похож на бомжа. Я не стал спорить и послушно пошел в ванную. Какая разница, что делать? Главное -занять себя чем-то, чтобы не думать и не чувствовать. У зеркала, конечно, охренел. На меня смотрел какой-то бородатый дядька далеко за сорок с глубокими морщинами, серым лицом и огромнейшими синяками под глазами. Не то, чтобы мне сейчас было дело до внешнего вида, но положение все же обязывало быть всегда в форме, поэтому пришлось потратить очень много времени, чтобы хоть немного напоминать мужчину девятидневной давности. Чуда, увы, не случилось, я всего лишь слегка посвежел, но хотя 6ы почувствовал себя человеком, а не пульсирующим от боли нервом. Заковав себя в броню от Генри Пула(б), спустился в столовую, где меня ждали Шуваловы. Аленка, постукивая ноготками по столу, пила кофе, Борька жевал классический Рибай и смотрел телевизор.
– О, привет, дружище!
– сразу же заметил меня друг и поднялся из-за стола.
– Ну, как ты?
– обеспокоенно спросил он, хлопнув своей лапищей по спине.
– Да вроде жить буду, - улыбнулся я краешком губ.
– Садись давай, сейчас бульон принесу, а то исхудал - кошмар, - распорядилась Алёнка и направилась на кухню.
– А где Анна Петровна?
– поинтересовался я, когда она вернулась с тарелкой куриного бульона для меня.
– А я тебе не сказала разве?!- воскликнула Шувалова преувеличенно бодро, а потом шарахнула, как ни в чем не бывало.
– Ты же ее уволил.

– Как уволил?
– обалдел я.
– Вот так, - невозмутимо пожала плечами Аленка.
– Когда Анна Петровна вступилась за кого-то, ты сказал, чтобы она валила в Красный Крест, раз такая сердобольная.
– Дурдом, - ошарашенно выдохнул я.
– Да, жару ты дал, приятель, - усмехнулся Борька.
– Мда… И что я теперь делать буду без Аннушки?
– загрузился я. Хорошего управляющего днем с огнем не сыщешь, а Анна Петровна была не просто хорошей, она была лучшей. Мы за столько лет с ней отлично «сжились, и потерять такого сотрудника было апофеозом дурости. Впрочем, дурость скоро станет моим синонимом.
– Хлебать бульон, Гладышев, - меж тем, парирует Аленка и пододвигает ко мне тарелку.
– Давай, пока горячий. Аннушка твоя никуда не денется. Извинишься, презентик ей подгонишь, и все нормально будет, - заверила меня подруга, подмигнув. Я хмыкнул, надеясь, что так и будет, и принялся, наконец, за бульон. Некоторое время мы ели молча, а потом ребята постепенно втянули меня в разговор о делах. Оказывается, Боря с Михой взяли все под контроль, и панику удалость остановить, но естественно, большинство вопросов без моего согласия решить было невозможно, поэтому девять дней существенно ухудшили многие показатели, и работы соответственно меня ждало куча, что, пожалуй, порадовало 6ы, если 6ы мне не было покер. Меня даже новость о Гордеевском припадке бешенства не особо взволновала. В конце концов, успокоился же да и ничего особого не произошло в мое отсутствие, так какая теперь разница? Но хоть мне и было плевать, что творится за стенами моего дома, друзьям я был безмерно благодарен, о чем и не преминул сказать.
– Спасибо за все, ребят! Сожалею, что из-за меня пришлось отпуск прервать. Компенсирую чуть позже….
– Саныч, угомонись, - перебил меня Боря, возмутившись.
– Компенсирует он… -А что?! Пусть компенсирует!
– запальчиво бросила Аленка. У меня вырвался смешок. Да уж Шувалова своего не упустит. Боря же смотрел на жену во все глаза.
– Ну, давай, загадывай желание. Золотая рыбка слушает, - усмехнувшись, дал я добро.
– Хочу, золотая рыбка, чтобы наш бестолковый друг-Олег Александрович до конца недели лег в больницу: почистил организм, восстановился, - елейным голосом сообщила эта лиса и тут же с упреком добавила.
– Столько пить - это же загнуться можно! Ответить я не успел, прервал начальник охраны, сообщив, что у нас гостья. Когда он это сказал, у меня внутри все закаменело и на мгновение я забыл, как дышать, но тревога была ложной. Гостьей оказалась Кристина, хотя легче от этого не стало, дураку понятно, что визит сей не к добру.
– Какая еще Кристина?- приподняв бровь, поинтересовался Боря.
– Антроповская,- сухо пояснил я и кивнул охраннику, чтобы впустил.

– И чего ей надо? Миша в Питере сейчас, - недоуменно взглянула на меня Алёнка.
– Ну, так подружка этой…, - хмыкнул Боря с таким видом, что не оставалось сомнений насчет его мнения о6 “этой”.
– О, очень кстати. Я 6ы много, чего хотела сказать обеим этим…, - протянула Шувалова, сверкнув гневно глазами, приготовившись спустить на Кристину всех собак.
– Успокойся, она вроде нормальная баба, - попытался я урезонить подругу, потому что если Аленка разойдется, не сносить никому головы.
– Вот именно, что “вроде”, - поморщилась она, в это же мгновение в столовую вошла Кристина и с порога заявила, не замечая Шуваловых из-за серванта.
– Олег, нужно срочно поговорить!
– Интересно, и кому это нужно?- язвительно уточнила Аленка, выходя из-за стола.
– Ох, прошу прощение, я вас не заметила, - спохватилась Антроповская любовница, покраснев.
– Да можешь не извиняться, - елейно пропела подруга.
– Мы уже поняли, что у вас это в порядке вещей: ни хрена не замечать, кроме собственных проблем. Но все же меня поражает до глубины души, что после всего, вы вот так заявляетесь, как ни в чем не бывало и еще требуете чего-то! Вы что, совсем конченные люди?! Шуваловская прямолинейность отправила всех нокаут, поэтому в столовой повисла напряженная тишина. Я был согласен с каждым словом, поэтому вмешиваться не собирался. Хватит с меня Чайки! Она вообще там, походу, охерела. Наверняка отправила свою подружку за вещами и подарками, но х*й она, что от меня получит. Пришла сюда ни с чем, и уйдет ни с чем!
– Я пришла сюда не перепираться и выслушивать оскорбления,-обрела, наконец, дар речи Кристина.
– Да нам вообще покер, с какой целью ты заявилась. Не хочешь выслушивать, дверь там, - отрезала Аленка.
– А при чем здесь вообще вы?!
– Я 6ы объяснила тебе, дорогуша, но боюсь, не поймешь.
– Я тебе не дорогуша - это, во-первых, а во-вторых, я -то как раз пойму, потому что по той же причине здесь, - холодно осадила Кристина и перевела на меня взгляд.
– Олег, мы можем поговорить наедине? Я с шумом втянул воздух и устало потер глаза. Мне совершенно не хотелось ничего знать о Чайке, но рассудив, решил, что выслушав, быстрее отвяжусь. Спорить и отнекиваться сил не было, а просто выставить за дверь я не мог из уважения к Михе, поэтому, поднявшись из-за стола, молча, направился в кабинет.
– Итак, я слушаю, - сев в кресло, скрестил я руки на груди.
– Хотя ты зря тратишь и свое и мое время, мне совершенно…

– Олег, она в следственном изоляторе, ей светит около пятнадцати лет, - с отчаяньем в голосе огорошила она, перебивая.
– Не понял, - оторопел я.
– Я сама ничего не поняла.
– Статья-то какая?
– Сто одиннадцатая уголовного кодекса-умышленное причинение тяжкого вреда здоровью,- с тяжелым вздохом сообщила она, вызывая у меня недоумение, а потом и вовсе шок, когда тихо пояснила.
– У них на репетиции произошел несчастный случай точнее покушение… Монтажники утверждают, что кто-то повредил установку перед репетицией, поскольку накануне вечером они проверяли ее, и все было в порядке. Также состав участников репетиционной группы известен за неделю, и все знали, что в то утро элементы на канатах будут отрабатывать Гельмс и Пластинин.Пластинину повезло, он отделался сломанными ребрами да гематомами, а вот у Леры Гельмс множество переломов, но главное -раздроблены обе лобные доли. Ей уже удалили поврежденную часть мозга, но она на всю жизнь останется инвалидом.
– А эта дура причем?
– спросил на автомате, оглушенный услышанным. Мне даже подумалось, что я все еще пьян, и у меня началась белая горячка.
– Мама Леры Гельмс сообщила, что у них были крайне напряженные отношения, и якобы Янка до этого угрожала и создавала проблемы ее дочери. Также одна девушка из труппы рассказала, что незадолго до происшествия стала свидетелем кошмарной сцены между Янкой и Пластининым: он ее шантажировал и даже ударил пару раз, на что Яна пообещала избавиться от него. Ключевой фразой стало то, что падать ему будет больно.
– И что? Мало ли, чего можно наговорить, - выдавил я из себя, хотя с ужасом понимал, что весь этот беспредел действительно устроила Чайка. Тут даже доказывать ничего не надо. И у меня мороз по шкуре шел от этой ненормальной и ее теневой жизни. Господи, она что, совсем рехнулась?! С кем я вообще жил, кого любил?
– Объявился некий Стас Беляев, с которым она работала в Де Марко, - продолжала меж тем Кристина.
– У него девушка учится с Яной, она рассказала ему о произошедшей трагедии и он, будучи добропорядочным гражданином, решил помочь следствию,- сыронизировала она, покачав головой.
– Да уж, прямо трагикомедия - «Чайка. Месть любовниковя, - хохотнул я, вспомнив мальчишку, с которым она таскалась до меня. Злопамятный гаденыш, оказался.
– Смешно, если 6ы не так грустно. Этот Стас сказал, что они недавно виделись, и она интересовалась, нет ли у него какого-нибудь мутного знакомого, который не чурается грязной работенки.
– И?
– Он дал ей телефон своего знакомого, у которого такой знакомый мог быть, а дальше не в курсе.

Знакомый же этот уехал куда-то отдыхать, на телефонные звонки не отвечает, а вернется только через неделю, поэтому пока, слава богу, дело стоит на месте.
– Браво!
– смеясь, воскликнул я, настолько шокированный всем этим, что едва соображал, но веселье все же быстро сошло на “нет”, и я с презрением выплюнул.
– Она превзошла не то, что сама себя, а всех вокруг. Вот только в тупости, аморальности и патологическом эгоизме! Думаю, тюрьма пойдет ей на пользу. Кстати, а что она сама по этому поводу говорит? Отрицает все?
– А она ничего не говорит, Гладышев, у нее твоими молитвами крупозная пневмония: температура под сорок уже который день, бесконечная рвота и кашель, ее держат в больнице при СИЗО, а там ни лекарств, ни добрых врачей! Девочка тает на глазах, мать с теткой с ума сходят, не знают, что делать, как помочь, начальник разрешение не дает на перевод в нормальную больницу. Ты 6ы ее видел, -всхлипнула Кристина, у меня же внутри все сжалось, дышать стало трудно, но я не собирался жалеть Чайку, все это она заслужила. Ее дурость перешла все мыслимые границы.
– И что вы от меня хотите?
– Помоги. Тебе ведь ничего не стоит ее оттуда вытащить. Антропов меня послал, сказал, что ему дела нет, но тебе -то она не чужая. Ведь вся жизнь у девчонки исковеркана будет.
– А ничего, что эта твоя «девчонка” исковеркала жизнь другой девчонке, которая всего лишь имела несчастье позвонить мне на Новый год? Или это как 6ы в порядке вещей, главное, чтобы Яночке хорошо было? И кстати, она с этим Пластининым еще с прошлого года таскается, - взбесился я, вспомнив все. Как же?! Ничего мне это стоит… Стоит! Еще как стоит! Эта дрянь обошлась мне так дорого, что разорила нахер. Но самый прикол в том, что ее все равно жалеют. А мне осточертело бесконечное выгораживание этой суки и превращение ее в жертву только потому, что она умеет красиво лить слезы. Я на это не куплюсь, с меня довольно! Пора 6ы ей понять, что мир не крутится вокруг нее, и другие люди - это не игрушки, которых можно пустить в расход ради собственного спокойствия.
– Не знала, что у тебя столь обостренное чувство справедливости,- едко парировала Кристина и ехидно поинтересовалось.
– Это, случайно, не оно виновато в том, что Пластинин ни слова теперь не может сказать и шарахается ото всех, как чумной? Следователь считает, что у него проблемы с головой после падения и хочет повесить это на нее.
– И будет на редкость прав, - жестко припечатал я.
– Неужели ты ничего не сделаешь?
– Конечно, сделаю!
– фыркнул со смешком.
– Не хватало еще, чтобы мое имя выкупали в этих помоях!
– То есть, ты поможешь?
– растерявшись, с надеждой взглянула она.
– Ага, лечу уже спасать свою принцессу. Я что, по -твоему, совсем дебил?
– съязвил я, поражаясь то ли наивности, то ли глупости Антроповской бабы. Если она всерьез думает, что я в очередной раз буду

вытаскивать эту тварь из дерьма, то остается только посочувствовать бедному Михе.
– А, значит, просто заткнешь рты, если кто помянет имя «господа» в суе, - разозлившись, повысила она голос, выводя меня из себя.
– Ну, раз до тебя, наконец-таки, дошло, прошу на выход, - холодно процедил я.- И больше не беспокой меня по поводу этой 6л*ди! У нее есть мать, крестная, вот пусть нянькаются. Квартиры продают, нанимают адвокатов, оплачивают лечение и прочее - вариантов масса, НО я в этот список вариантов не вхожу, зарубите это себе на носу!
– Неужели у тебя душа не болит? Ты же знаешь, почему она это сделала, - начала она давить на больное. Я устало прикрыл глаза, сдерживая себя, чтобы не спустить ее с лестницы, как ту горничную, потому что, да, болело, так сильно болело по вине ее подружки-суки, что хотелось сдохнуть.
– Знаю. Потому что трусливая, самовлюбленная мразь, ошалевшая от вседозволенности!-усмехнувшись, с наигранной невозмутимостью согласился я.
– Понятно, - невесело резюмировала Кристина и поднявшись, направилась к двери, но перед тем, как покинуть кабинет, обернулась все же и сказала напоследок.
– Когда злость пройдет, будет слишком поздно.
– Поздно уже сейчас, - проглотив острый ком, тихо ответил я, когда за ней закрылась дверь.

Глава 26

– Здравствуй, бабушка!
– тихо произнесла я, касаясь губами холодного портрета на могильном кресте. В моей опустошенной, измотанной душе всколыхнулась горечь и боль утраты, но я настолько срослась с этими чувствами, что уже не реагировала. Да и чувствовать хоть что-то, даже боль, порой, не самое худшее состояние. Намного хуже, когда не чувствуешь ничего, превращаешься в овощ и реагируешь лишь на смену суток. Такой я была еще совсем недавно. Сейчас же мне было тяжело дышать, непосильная тяжесть вины и раскаяния придавливала к земле. Медленно, дрожащими пальцами я обвела родные черты, все еще не веря, что бабушки больше нет.
– Прости меня!
– прошептала, разглядывая ее фото. На нем бабушка улыбалась и казалось, что она, как и раньше, рада меня видеть, но я точно знала, что это не так. Да и кто был 6ы рад? Не осталось в моем окружении таких людей, которым 6ы я не плюнула в душу, которых 6ы не предала. Ничего не осталось в моей жизни. Она выжжена дотла ошибками и преступлениями. И лишь горький пепел напоминает мне о ней. Я давлюсь им, зная, что восстановить невозможно, а отстроить новое нет сил, ибо я сломана и опустошена. И все, что могу - это бесконечно каяться, смиренно надеясь, что однажды люди, которых я искалечила, найдут в себе силы, чтобы простить меня или хотя 6ы забыть. Вот только себе я никогда не прощу и забыть не позволю! Да и как забыть, видя эту могилу? Как простить, зная, что я - причина? И это не очередная моя истерия, а ужасающая правда, ибо у бабушки случился сердечный приступ именно по моей вине. У нее уже был не тот возраст и не те силы, чтобы вынести потрясение, которое я обрушила на их с мамой головы. Впрочем, для любого человека нет страшней трагедии, чем разочароваться в собственном ребенке и понять, что весь труд, все надежды, стремления и жертвы - все зря. И мне так невыносимо осознавать, что она умирала с этой мыслью, ведь больше всего на свете я хотела, чтобы мной гордились, чтобы мной восхищались и ставили в пример. Именно это желание стало фатальным для любви, поскольку тщеславие и такие амбиции, как у меня, несовместимы с любовью. Я же так и не смогла сделать выбор, а жизнь - это всегда он. Как 6ы не было тяжело, надо делать выбор. Не сделаешь ты, сделают за тебя, и тогда можно оказаться на своем персональном кладбище, ибо оно есть не только у врачей, оно есть у каждого из нас. Как 6ы пафосно не звучало, но мы убиваем и не единожды в жизни. Чаще всего словами, которые не следовало говорить или о которых не следовало молчать. Убиваем ими любовь, дружбу, привязанность. Убиваем, порой, бездумно, порой, безжалостно, а порой, вынужденно. Впрочем, слово - начало всего. Любое действие начинается со слов. Видимо, не зря в библии написано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог….
– Если 6ы я могла все исправить,- сглотнув подступившие слезы, сказала я, обессиленно опускаясь на лавочку рядом с могилой. Надо мной пролетела стая ворон, я устремила взгляд в небо, и меня захлестнуло таким отчаянным сожалением, такой безысходностью, что хотелось завопить на всю округу, но вместо этого, я опустила лицо в ладони и задрожав, в очередной раз поняла, что даже выплакать не могу свою боль. Мне просто нечем, лимит исчерпан. Я столько слез пролила в одну из самых ужасных ночей в своей жизни, что выплакала всю себя без остатка. Когда Олег захлопнул передо мной дверь, от ужаса и бессилия я едва не помешалась. Мне словно удавку затянули на шее и вздернули. Парализующее отчаянье неслось по крови, вгоняя меня в такое психологическое состояние, когда отключается даже инстинкт самосохранения, не говоря уже о гордости и достоинстве. Я сползла на холодный мрамор, рыдая навзрыд, моля открыть эту проклятую дверь. И даже ледяной дождь и ветер не остужали мою голову. Да и что голова, когда я заживо горела в аду безысходности?! Захлебываясь слезами, даже не обратила внимание, когда кто-то осторожно коснулся моего плеча.
– Встаньте, пожалуйста, и будьте добры, покинуть территорию, - попросил какой-то мужик из охраны, неловко отводя взгляд, но поскольку я никак не отреагировала на его просьбу, он тяжело вздохнул и помявшись, поднял меня. Я тут же вырвалась, глядя на него диким взглядом.
– Уходите, не вынуждайте применять силу!
– уже более жестким тоном произнес он, но тут его взгляд соскользнул с моего лица на грудь, и мужчина смутился. Промокшая ночная сорочка облепила мое продрогшее тело, как вторая кожа и ничего не скрывала. Понимание этого обожгло стыдом. Прикусив дрожащую от холода и подступивших слез губу, я неуклюже обхватила себя руками и, сглотнув колючий ком, неимоверным усилием воли выдавила: -Ухожу. Судорожно вздохнув, я медленно сделала первый шаг, чувствуя, как во мне что-то крошится на мелкие, острые осколочки, впивающиеся занозами в нутро. Безумный холод и разрывающая боль были моими спутниками на этом пути по раскаленным углям, ибо каждый шаг был подобен маленькой смерти, но я смиренно шла, признавая, что заслужила все это. Небо вторило моим горьким слезам, смывая их, обжигая яростным холодом, ветер же отчаянно выл, шепча: «Что же ты наделала, глупая? Что наделала… Как могла причинить ему такую боль? Как могла так унизить? Он же любил тебя, стерва, а ты.., ты его растоптала, просто уничтожила.» Эти самобичевания вызывали почти физическую боль, душа металась, словно загнанный зверь, и я не могла ни остановить этот поток, ни дышать, ни кричать. Мне было так больно, что я едва держалась на ногах. Прямо передо мной виднелись ворота, за которыми чужой, жестокий мир, перемоловший меня, словно мясорубка кусок мяса, но мне уже было не страшно. Все самое ужасное уже случилось. Мне просто горько до тошноты.